Беловук уже скрылся из моего наблюдения, смешавшись с идущими людьми, не только теми которые направились вслед него и являлись посетителями и гостями, но и теми которые шли в направлении зданий лечебницы. Впрочем, сейчас одних от других было сложно отличить. Тем более не просматривалось ни одного больного в привычном для меня понимании. Ну, там, на костылях, в инвалидной коляске, с перебинтованной, загипсованной рукой или ногой. Словно в лечебнице номер три города Молога больных то и не имелось, а те которые находились в ней, более соответствовали сравнению ходячие или выздоравливающие. Да и одеты они были в уже знакомые мне бермуды, рубашки, разнообразных фасонов юбки, брюки, футболки, косоворотки, цветастые сарафаны.
Видимо, правильным было название у данного учреждения — лечебница, где людей лечили, а не вызывали у них боль, как это зачастую происходило в подобных заведениях на Земле. И лица у людей, направляющихся в сторону зданий уж совсем не соответствовали боли, печали, как присущее вообще переживающим болезни. Вспять того они сияли улыбками, а негромкий смех, создавал впечатление полной радости здесь пребывающих, точно на курорте или в доме отдыха. Эти довольные, счастливые люди так сильно отличались от тех с которыми я жил, потускневшими, потерявшими не только яркость, но и собственную исключительность, и уже при жизни превращенных в безликие тени.
Очевидно, мой растерянный вид, вызывал в людях беспокойство, потому как некоторые из них с видимым участием оглядывали меня. Потому, чтобы не привлекать их внимания, я (не долго думая) пошел в ту сторону, куда направился Беловук и сейчас уходили остальные посетители лечебницы.
Больничный комплекс растянулся на приличное расстояние, да и я шел не спеша, чтобы не догнать Беловука (вдруг он там где-нибудь решил задержаться), а когда здания по обе стороны от бульвара закончились, он, основательно сузившись, вошел в неширокую дорожку, пролегающую по дубовой аллее. В ней деревья смотрелись сплошным фоном, и если в лесу окружающим лечебницу осины и березы росли в ровную линию, то здесь были высажены без какого-либо строя, в виде густых зарослей. Казалось, это просто в лесной чаще, вырубив узкую просеку, проложили дорожку. Впрочем, молодость деревьев, относительно невысоких с раскидистой кроной, отсутствие под ними на поросшей мелкой травой почве упавших стволов и ветвей, а также установленные по огранке дорожки фонари с натянутыми между ними широкими прозрачными полосами, чем-то напоминающими пленочный материал на Земле, освещающими (хотя и более приглушенно) всю эту местность, говорили, что за этими дубравами также ухаживают людские руки.
По той дорожке внутри просеки леса, я шел минут двадцать, впереди и позади меня, а также подле двигались и другие люди Радуги. Они не спешили, определенно, прогуливаясь, уходя от знакомых, родственников и наслаждаясь теплым летним вечерком, сиянием отдельных выхваченных взглядом в небосводе, напитанном синью цвета, а потому и кажущимся черно-лиловым бархатом, ярких звезд. Ранее едва воспринимаемый гул, сменился на более ощутимый, точно движущихся огромных механизмов, в который вплелся и вовсе громкий, веселый смех, вопли радости, а впереди стало проглядывать какое-то мелькание устройств и огней.
Когда же полосы леса, по обе стороны от дорожки, враз оборвали свой строй, передо мной открылся панорамный вид парка аттракционов. И если справа от меня поместилась цепочная карусель, а слева карусель на вращающейся платформе с прикрепленными к центральной стойке местами в виде лошадей, медведей, львов и даже тигров, то впереди находилась башня свободного падения (с нанизанными на тор местами для пассажиров). Где-то на небольшом удалении в ярких огнях мелькали движущиеся по извилистой катальной горке вагонетки, а еще дальше просматривалось неспешно вращающееся колесо обозрения. Радостный смех и визг доносился со стороны американских горок и с башни свободного падения, в тот момент, когда тор вместе с пассажирами падал вниз.
