Мы вышли на поляну к костру минут через десять. Само пространство леса здесь поросло низкой растительностью, и было полностью освобождено от деревьев и даже кустарника. Деревья окружали перелесье по краю в первом строю, которого, также стояли ильмы. Очевидно, и сама поляна была нарочно обустроена для отдыха, оно как в костре как я приметил горели аккуратные такие полуметровые пеньки. Возле костра прямо на траве сидели молодые люди, парни и девушки, приблизительно одного возраста с Линой. Возле них стояли тарелки с едой, бокалы и стеклянные бутылки. Они довольно разговаривали, а некоторые из них бринькали пальцами по струнам гитар. Впрочем, стоило нам четверым выйти из просеки на поляну, как на ней образовалась минутная тишина. А после и вовсе все перелесье наполнилось громкими аплодисментами и обрадованными криками:
— Наконец! Ребята Лина с нами! Да! Да, Лине! — загалдели они, и часть ребят, ранее сидевших к просеке спиной, повскакивали с земли, и ринулись к нам. От этих громкоголосых окриков я прямо-таки растерялся, а трое ребят тем временем подхватив меня на руки, подняли над головами и понесли на другую сторону костра, сопровождая свое движение совсем, озорными криками:
— Да! Да, нашей Лине! Нашему таланту!
Горьковатый дым костра внезапно ударил мне прямо в нос, на миг погасив там запах любимой девочки, а темно-синяя даль небосвода окатила глаза россыпью мельчайших, как пшено чуть мерцающих серебристым светом звезд. И я задохнулся красотой этого зеркального мне мира, его чистотой, радостью бытия так, что и не сразу уловил собственным слухом примешавшиеся к озорному веселью взволнованные голоса Кали и Земко, проронившие:
— Ребята, аккуратней там не уроните, Линочку!
Меня, наконец, донесли и усадили на траву (очень даже мягкую), а секундой спустя с обеих сторон подперли опустившиеся Каля и Земко. Яркий лепесток огня, лизнув полусгоревший пенек, легохонько дернулся к подошвам моих сандалий, будто намереваясь и их приласкать. И я опять же торопливо дернул ноги к себе, согнув их в коленях. А веселье на поляне вразы усилилось так, что гул голосов и зазвучавшие струны гитары ощутимым хрипом отозвались в моих ушах, чуток даже там заскрипев. Видимо, у меня закружилась голова, а молодежь шумела потому как Линочка, моя девочка, находилась у них в авторитете, или они любили ее за ум, талант, красоту.
Впрочем, о чем я?! Лину было не возможно не любить… Такую чудесную девочку, такие прекрасные, высоконравственные люди, конечно, любили, уважали, берегли ее.
Это только на Земле при любых правителях, при любом общественно-политическом строе талантливые, даровитые люди жили частенько в бедности. Не признанные или отвергнутые обществом, пьющие или хоронящие себя в наркотическом дыму, они в том, похоже, и черпали собственную гениальность.
Каля, между тем, перехватила из рук все еще стоящих возле нас ребят тарелки с едой, бутылки и бокалы, установив их по правую от меня сторону, и утвердительно качнула головой, этим движением возвращая на поляну ранее правящее спокойствие. Так, что не только парни, которые несли меня на руках, вернулись на прежние свои места, но и вокруг костра возникла относительная тишина. Разлив из бутылки с удлиненным горлышком какой-то пузырящийся напиток в бокалы, Каля протянула один из них Земко, а другой мне, негромко сказав:
— Они почти ничего нам не оставили, как я погляжу, только сыровец и чуть-чуть фрукт.
На низкой ножке, бокал оказался деревянным, это я ощутил, когда коснулся его края губами, а сам напиток не имел ничего общего со спиртным. Хотя его слабо газированность и кисловатый вкус (схожий с квасом, однако, наполненный ароматом ягод) напомнил мне земной алкоголь.
— Это, что за напиток? — спросил я у Кали, сделав огромный глоток, так как лишь сейчас ощутил сильную жажду и сухость во рту.
Подруга Лины резко дернула голову в мою сторону, и ошарашено глянув, не скрывая в голосе изумления, произнесла:
— Сыровец, я же сказала.
В ярких лепестках огня, полыхающего в двух шагах от нас костра, теперь и сам взгляд ее темно-серых радужек, опутанных розовой склерой глаз, блеснул удивлением. Она медленно подняла с земли тарелку (как оказалось, черную, деревянную и расписанную ярчайшими красными цветами), и, протянув в мою сторону, едва кивнула на порезанное дольками зеленое яблоко. И я, теперь уже страшась подвести мою любимую девочку, торопливо снял с нее дольку яблока, также сразу пихнув ее до середины в рот, тем словно сворачивая сам неудавшийся разговор.
