Сидевший несколько диагонально мне юноша с такой густой шевелюрой, что в отблесках костра и редких дуновениях ветра его голова представлялась головой Медузы Горгоны (у которой волосы заменяли змеи), прежде лишь бринькающий по струнам гитары, на мгновение сдержал движение пальцев на них. И тотчас, словно это был условный знак, стихли все кругом, и даже я перестал жевать яблоко, которое наполняло мою голову пронзительным хрустом, отдающимся в первую очередь в ушах. Парень оглядел замерших ребят, которых возле костра было около двадцати, а потом, тронув струны, заиграл умело и очень красивую мелодию. И эту нежную, чудесную, как и сама ночь, и Лина, и весь ее народ музыку поддержали с трех сторон еще два юноши. А минутой спустя к игре гитар присоединились и другие музыкальные инструменты, чуть скрипящая жалейка, да плавно-высокие струны гуслей.
— Лина подыграй, — едва шепнула Каля и словно фокусник выудила из темноты ночи инструмент на вроде пастушьего рожка имеющего конический ствол и раструб на конце.
— Нет! Нет! — торопливо протянул я и оттолкнул от себя левой рукой, в пальцах которой все еще был зажат кусочек яблока, инструмент. Так как не то, чтобы играть на нем, даже дунуть правильно в него бы не сумел.
— Оставь ее, Каля, — вступился за меня Земко, и, подавшись вперед, качнул головой. А я, глянув на проскользнувшее средь них понимание, еще раз убедился, что между этими двумя было больше, чем просто дружба. И почему-то подумал, что то чувство меж ними возникло вопреки выбору комитета по подбору супружеских пар. И, наверно, Лина согласилась на брак с Беловуком, лишь потому как еще никого не любила.
Никого и никогда не любила, так как я… Как Каля и Земко…
А в ночи, словно вышедшей из сказки, правила тишина, нарушаемая лишь божественной музыкой, которая, впрочем, неслась не с небес, а вспять с земли… Хотя если вспомнить название этой планеты — Радуга, станет понятным, почему она поднималась вверх, наполняя собой небосвод, систему и, видимо, всю Галактику. Потому как люди, живущие на этой планете, всегда ассоциировали ее не с низом, с землей, грунтом, а с верхом и с тем всегда стремились ввысь, наполняя человеческой одаренностью свою музыку, счастьем и трудом свою жизнь.
Они давали возможность развиваться лучшему в их среде, берегли таланты и нравственные идеалы, позволяли существовать разнообразным точкам зрения, теориям, а потому не запирали себя в тесные рамки религиозных учений, научных догм.
Словом, радуженцы могли и умели жить, и этим отличались от мрачных теней, в которые превращались люди Земли, степенно бледнеющие, высыхающие… Степенно исчезающие без следа, не говоря уже о ярком отблеске, вспышке.
Я не заметил, как музыке льющейся на небеса, прямо к инопланетянам, создавшим радуженцев, или Богу, сотворившему землян, прибавились голоса. И запела не только Каля, своим высоким голосом, схожим с птичьей трелью, но и другие ребята. И это многозвучное разноголосье, наполнив поляну, вроде качнуло кроны окружающих ее деревьев так, что зеленые листья зашуршали, придавая бархатистости плывущим на этой планете звукам: любви, счастью, радости.
В этот раз и голоса, и листва деревьев вступали в партию неспешно в свою, точно выверенную очередь, и я также медленно стал терять связь с телом Лины. Вроде плывущая музыка понудила меня убираться вон из мозга моей девочки. Вероятно, потому яркий проблеск танцующих на поверхности дерева лепестков оранжево-красного пламени сменился на желтоватую, студенисто-овальную массу, покрытую глубокими бороздами, извилинами, где сами морщинки, ложбинки поблескивали чуть видимой сетью связей, в местах стыка превратившись в тлеющие розовые угольки. Еще миг и по правую от меня сторону слегка мигнула крупная алая искра, и я услышал робкий и, одновременно, знакомо-родной голос, сказавший:
— Здравствуй!
Кажется, я рывком качнул головой и вновь увидел перед собой пламя костра, теперь нарисовавшегося в виде огромной розы, ярко алого цвета, с крупными лепестками по краю которых, чуть дрожа, перемещались мельчайшие искры. Я даже умудрился услышать звучание голосов и инструментов радуженцев, однако не сумел понять сами слова их песни так, будто разучился говорить на этом языке, а может и никогда не мог.
— Здравствуй! — вновь прозвучал робкий голос, наполнивший мою голову, точнее голову Лины, и теперь меня качнуло так сильно, что я внезапно повалился навзничь и увидел даль сине-лилового небосвода напитанного мельчайшим просом перемигивающихся звезд и чуть выглядывающего из-за полосы крон деревьев тончайшего, серебристо-поблескивающего серпа Месяца, вернее Яха.
