В этот раз, несмотря на потерю чувствительности в ногах, руках, позвоночнике и словно в самом мозгу, я продолжал ощущать себя нейроном, личностью, душой. А на место черному пространству небесного купола пришла бьющая белая вспышка света. Она неожиданно выпорхнула из серповидного уголка Месяца, точнее Яха, и принялась расширяться, поглощая голоса людей, звучание музыки, оставляя для слуха только шорох шепчущейся листвы. Точнее даже чуть ощутимый шорох удаленной по расстоянию от меня текущей воды, речки ли… водопада, походу опадающего откуда-то свысока, может с самого неба, от инопланетян? Бога?
Еще миг и вспышка света сменилась на слепящее бесконечное пространство, где я явственно разглядел медленно вращающиеся лопасти вентилятора. Насыщенно белого сияния всего-навсего прихваченных по краю голубоватыми и алыми полосами, вроде танцующих искр. Лопасти вентилятора зрительно принялись удаляться, а сам простор, который они буравили, стал окрашиваться в черный цвет. Создавая тем движением огромную трубу круглого сечения, чья, вся еще, сероватая кайма легонько вздрагивала.
Вращающиеся части вентилятора уже превратились в маленькую точку, когда из самой трубы выбился тончайший световой луч также, как и его источник, сияющий белым светом, начиная от кристально белого вплоть до перламутрового. Луч, чуть-чуть пульсируя, принялся двигаться по часовой стрелке, ощупывая пространство и выискивая в нем меня, будто жаждая нанизать на закругленный свой кончик. Когда же луч соприкасался с поверхностным слоем дыры, он на миг, не более того, придавал ей светлые оттенки черного, не то, чтобы перекрашивая, изменяя, просто акцентируя его индивидуальность, разнообразие тонов, и неповторимость. Оставляя послед собственного течения узкие полосы свинцово-черного цвета. А я, зная, наверняка, что луч явился за мной, испуганно закричал:
— Не тронь! Не тронь меня! Пошел! Пошел вон! Хочу быть с Линой! Лина! Лина!
— Здравствуй! — раздалось позади меня и я, смолкнув, внезапно осознал, что это сказала Виклина. И до этого, именно она здоровалась со мной. Я, было, захотел повернуться, ответить, но неожиданно луч прицельно ударил в меня, точно подцепив за язык, и дернул на себя, втягивая в глубины черной трубы.
Утягивая меня душу, личность, нейронные связи мозга, почему-то похожие на сетчатое плетение, подобное паутине паука, где тонкие нити образовывали спирали, зигзаги и даже кресты, а на самих стыках поблескивали, слегка пульсируя синие огоньки, в густую, черно-синюю даль, в которой мгновенно вспыхивали яркими каплями света созвездия. Фигуры, образы, силуэты, так напоминающие собственной формой поднявшегося на задние лапы медведя, приоткрывшего свою мощную пасть волка, взмахнувшего крыльями ворона и замершую невдалеке деву.
Прекрасную деву…
С пропорционально сложенной фигурой, относительно узкими плечами и вспять того вытянутой шеей так, что сама голова возвышалась над туловищем. С тонкой, узкой талией, небольшой мышечной массой на руках и ногах и шаровидной формой груди даже в темноте демонстрирующей, словно капельки воды, нежнейшие приподнятые соски.
Деву так похожую на мою милую Виклину, Лину, Линочку.
Мою любимую девочку…
Открыв глаза первое, что я увидел так это белый окрашенный потолок. Мое движение до данного момента было стремительным…
Наверно, стремительным…
Потому, как увидев в той черной трубе силуэт Лины, я отвлекся на него и не очень помнил, что случилось дальше. И не понимал, почему так мгновенно перед глазами выступил этот потолок и висевшая по его центру с желтоватым отблеском света люстра, где на трех рожках поместились мутно-белые конусоподобные плафоны. Я еще подумал, чуть скосив взгляд, нафига это породие на люстру сюда повесили, могли оставить привычные лампочки накаливания. Впрочем, веки я не закрыл, теперь стараясь сориентироваться и понять, почему на место ночной сини неба, белому лучу и черной трубе из которой он выбился, пришел данный плохо окрашенный потолок с огромными такими желтыми пятнами по поверхности. Почему аромат примятой травы, зелени листвы и неповторимый миндальный дух Лины сменился на приторно-горький запах лекарств, напитанный особой мощью спирта, того самого, что губил землян и был не нужен радуженцам.
Очень сильно, как, оказалось, болела голова, в районе затылка так, точно меня шибанули по ней дубиной, и теперь я лежал прямо на образовавшейся шишке, или открытой ране. Еще болела грудь, а возле сердца даже пекло. А может это горело мое сердце от пережитого расставания с любимой девочкой, с Линой. От расставания и невозможности теперь уже с ней поздороваться.
