Я неспешно сместил взгляд с потолка вправо и оглядел саму небольшую комнату, где стены до середины были окрашены в блекло-голубые тона, вроде панелей, далее обретая такой же, как и потолок, белый цвет. Отметив поместившуюся впритык к противоположной стене, на длинных трубчатых ножках (заканчивающихся небольшими колесиками) высокую кушетку, подобную той на которой лежал я, застеленную белой простыней. Возле кушеток, моей и соседней, стояли тумбочки. И если соседняя была пуста, то на моей находились стеклянная бутылка с минеральной водой, фарфоровая чашка и приткнутый к ней большущий, оранжевый апельсин, размер которого слегка перекрывала стойка для капельницы. В этом помещении, мною сразу отнесенном к больничной палате, было точь-в-точь, как в могильном склепе, и это несмотря на большое окно (чуть прикрытое с двух сторон вертикальными жалюзи), расположенное напротив входной двери на угловой относительно коек стене.
Впрочем, через прозрачное стекло металлопластикового окна в палату вливался тусклый свет, словно Земля (а это была именно Земля) лишилась своего собрата, любимого или избранника Солнце, и теперь на ней извечно должен был править полумрак. Тот самый, каковой наполнял сейчас мою душу, личность, мозг ощущениями пасмурности данного мира, лишенного самого чудесного в нем для меня, сияния любимой девочки, Лины.
Мощная тоска охватила все мое тело, и на нем сами собой резко сократились конечности, а по коже снизу вверх, начиная от кончиков пальцев на ногах, вплоть до корней волос на голове пробежали мельчайшие мурашки, заколыхав и оставшуюся растительность, словно травы в поле. Мурашки, как и тоска, принесли на себе воспоминание о Лине, словно я не столько в ней находился, подменяя ее в жизни, сколько шел рядом, смотрел на ее лицо в форме нарисованного сердечка, слушал ее нежный, лиричный и высокий голос, вдыхал ее миндальный, сладкий запах. От боли, что прямо-таки обжигала мою душу, личность, нейроны мозга, на глаза выплеснулись слезы. И если на Радуге я плакал потому, как Лина вышла замуж за Беловука, то сейчас на Земле от осознания нашей удаленности, от невозможности быть рядом, видеть друг друга. И еще оттого, что тогда возле костра на поляне планеты Радуга, я не ответил на ее приветствие.
Капли будто напитанные правящей во мне душевной болью медленно стекая по щекам, скатывались на плоскую подушку, на которой покоилась голова, насыщая ее матерчатое вещество страшным унынием, в которое я оказался втянутым. Не знаю, как долго я плакал, но слезы удивительным образом облегчили мою тоску по Линочке, не погасив ее, а лишь слегка остудив.
Металлопластиковая дверь в мою палату внезапно открылась, и в дверном проеме показались двое так, что я, напоследок, всхлипнув, вскинул левую руку и утер мокрые от слез щеки, смахивая остатки капель на клетчатое, серое одеяло, укрывающее меня вплоть до груди. А в помещение довольно бойко вошли средних лет мужчина и вовсе молоденькая девушка, одетые в белые халаты. И если мужчину я мгновенно соотнес со своим лечащем врачом, то девушку лишь погодя с медсестрой, уж такой она мне показалось юной.
— Доброго дня, Ярослав, — обратился врач прямо с порога и тем словно вернул мне слух. Поэтому я моментально услышал, как за окном заскрипели тормоза автомобиля, взвыла сирена скорой помощи, а потом гул людских голосов и вовсе загасил дотоль правящую во мне тишину, по-видимому, пришедшую с той стороны зеркальной Галактики, системы Усил, планеты Радуга.
— Как вы себя чувствуете? Голова не болит? Не тошнит? — все той же торопливой скороговоркой принялся выдавать вопросы врач, вроде, и, не больно интересуясь моими ответами. Верно, поэтому и я, глянув на него все, что сумел разобрать на лице доктора, так это густые, темно-русые усы и такие же мохнатые брови, кажется, загородившие не только глаза, но и присущие человеку черты: носа там, губ, форму глаз.
— Где я? — вопросом на вопрос отозвался я и отвел взгляд от этого мохнатого лица. Не то, чтобы ожидая ответа или пугаясь густой растительности его лица, просто стараясь прервать сей поток бесчувственных фраз.
Врач торопливо приблизился ко мне, остановился в шаге от койки и оглядел с головы до ног. Видимо, он и тут спешил, и не то, чтобы пришел выполнять долг, а всего-навсего прикидывал, сколько на мне можно будет заработать.
— Ниночка ему еще внутривенно четыреста миллиграммов атинола, — произнес он, с очевидностью меня не замечая или понимая, что взял с моих родителей по полной.
— Хорошо, Анатолий Васильевич, — более живо отозвалась медсестра, похоже, ее планы заработка на моих родителях не были полностью исчерпаны.
