— О, аллах, какая здесь чистота. Сразу видно, по корану живете. — И тут же громко: — Дети-то, похоже, есть. Где они? — И снова продолжил бормотанье, словно произносил заклинание: — О, аллах, как же все здесь блестит. Сразу видно, набожная. И дети небось такие же. — И уже навязчиво: — Детишки-то где? Где они? Когда придут? — И совсем тихо: — О, аллах, как же ты мудро решил, признав грязь, нечистоплотность великим грехом.
Почтальон, услышав от хозяйки, что дочь скоро вернется, поставил свою видавшую виды сумку прямо на белоснежную скатерть и сказал деловито-развязно:
— Мамашка, к ней у меня есть серьезный разговор насчет…
Он не договорил: в сенях глухо хлопнул выстрел. Это Асрар почти в упор выстрелил в вооруженного бандита, пытавшегося незаметно проскользнуть в дом. Тот рухнул в проеме дверей, через которые теперь с улицы стало видно, что делается внутри помещения. И как только боец хотел было из сеней вбежать в прихожую, с улицы начали стрелять в открытую дверь, не давая ему даже высунуться. Асрар оказался в западне: ни в дом, ни из сеней он не мог выбраться. Стреляя в бандита, боец рассчитывал, что он в любом случае успеет проскользнуть в прихожую и обезвредить «почтальона». Но случайность помешала ему.
Тем временем с улицы начали стрелять наугад, в надежде «достать» бойца через доски сеней, которые легко пробивались пулями. Пули щепили доски на метровой высоте, и Асрар принял правильное решение: лег на пол. Но теперь ему приходилось смотреть в две стороны: в любой момент в дверях сеней или прихожей могли появиться бандиты. И так, лежа, он изредка отвечал на выстрелы. Но когда в револьвере остался один патрон, решился на крайний шаг: Асрар рванулся что есть силы в прихожую, но с улицы прогремело несколько выстрелов, и одна из пуль угодила ему в спину. Уже падая в прихожей, он успел вогнать последнюю пулю в живот «почтальону». Бандит, выронив пистолет, схватился обеими руками за живот, завопил страшным голосом. Он еще нашел в себе силы дойти до выхода из сеней, но, запнувшись о труп соучастника, упал и покатился вниз по лестнице.
Серадов, пытавшийся прорваться в дом, бросился за угол. Он решил: боец жив и следующая пуля достанется ему, Серадову. Тут он увидел чекистов и бросился от них бежать. Легко раненный в ногу его помощник припустил как заяц, забыв о боли.
Так осталась в живых мать Сании Сайфутдиновой. Правда, после этого волосы у Нафисы-апы совсем побелели, словно их покрыли серебристым инеем.
Уже в полночь Измайлов поехал с бойцами к Панкрату Птухину на Московскую улицу. Птухина застали дома, но он уже сидел на чемодане, собирался скрыться. Пояснил, что хочет перебраться с семьей в Царицын.
На допросе он показал: с Серадовым познакомился через Дардиева. Дардиев скроил ему надежные документы, за что потребовал устроить одного хорошего человечка, как он выразился, на недурственное местечко. Птухину позарез нужны были чистые документы, потому как он только что вернулся из божьего уголка — Нарымского края, где отбывал каторгу за разбой. Через Дорофея и Ахнафа бывшему каторжанину удалось пристроить Серадова на ипподром. Панкрат Птухин умолчал, что Дардиев справил ему и партийный билет с дореволюционным стажем. И вот, представляясь большевиком, пострадавшим в борьбе с царизмом, он сумел устроиться в гостиницу «Сибирский тракт» главою этого заведения.
— Где сейчас Дардиев? — спросил арестованного Измайлов.
— А кто его знает, он, как туман, невесть с какой стороны появляется и вскоре неизвестно куда исчезает. Разиль Дардиев везде в почете, его как хорошего адвоката, обожают в блатном мире. Да и не только там. Слыхал, что к нему идут ходоки со всей губернии. Всем надобно при новых властях-то быть чистенькими и честными, с хорошими документиками. А то, не ровен час, гегемон к стенке поставит.
— Скажите, Птухин, а какой навар получил этот самый Разиль от трудоустройства Серадова? Ему-то что перепало от этого?
— Бес его знает, — Панкрат почесал за ухом. — Сдается мне, что ему отвалили пригоршню золотых монет, а может, две. Он с меня запросил за документы пятьсот рублей золотом. Или, говорит, устрой на работу моего кореша, то есть Серадова. — Птухин шмыгнул длинным, искривленным, как коромысло, носом и добавил: — Слыхал я, что Дардиев капиталец сколачивает да в Турцию хочет махнуть. Здесь, говорит, чекушка вот-вот шерсть с него будет почем зря драть. А заодно и усы, говорит, могут оторвать вместе с губой.
— За шерсть и усы сильно беспокоится этот Дардиев? — проговорил чекист, уходя в воспоминания.
— Ага, беспокоится. Да и чекушки, извиняйте, ЧК шибко боится.
