— Если бы он ввел такой обычай в Российской империи, так, чтобы колотить всех его подданных рогоносцев, не хватило бы никаких палок, — встрял в разговор Сабадырев. — С него самого и надо бы экзекуции начинать. Ведь Гришка Распутин с царицей Александрой Федоровной эвон как долго познавали в уединениях, что запретный плод сладок. Вся Россия об этом говорила.
— Митенька, добрый ты молодец, — начал было насмешливым голоском Рудевич, — и тебя бы, тое самое…
Но Апанаев красноречиво приложил палец к губам и покачал головой: дескать, не надо унижать и озлоблять его.
Митька конечно же все понял и зло глянул на Рудевича, но промолчал.
«Что же этот Апанаев хочет мне предложить? — подумал Сабадырев, гася вспыхнувшую в душе обиду. — Мокрое дело? Вряд ли. Он не похож на члена тайной заговорщической организации. Слишком для этого образован и богат. А богат ли? Ведь конфискация — это второй пожар. Если папаша оставил крупное состояние — он не будет ломать копья, рискуя красивой головой. Это уж точно. И кажется, умен». Тут ему невольно пришли в голову слова дядюшки Евлампия, который часто повторял, что самый первый признак ума в человеке не столько в том, как он реально оценит складывающуюся ситуацию, сколько в том, как быстро узреет умных людей и дураков, с которыми он сталкивается при анализе этой обстановки.
После этого своеобразного психологического допинга настроение у Митьки улучшилось, и ему захотелось даже запеть.
Вдруг ресторанный гвалт несколько спал, послышался шепот, восхищенные возгласы. За столами многие начали крутить головой и всматриваться в ярко разодетую парочку, которая чинно шествовала от лестницы к единственному свободному столику, что стоял в самом центре зала.
«Благотич. Майор Благотич», — пронесся по залу шепот.
На офицерском кителе командира сербского батальона Благотича красовался ярко-красный бант размером с лошадиную голову, а на шее был повязан белый, как снег шелковый шарф, эффектно выглядывавший из-под мундира. А его спутница — высокая красивая шатенка с широкими бедрами — шла вихляющейся походкой, и подол ее длинного голубого платья резко колыхался, точно на сильном ветру. Глубоко декольтированное платье обнажало ее беломраморное тело. Многие мужчины, особенно матросы-анархисты, позабыв о своих подругах, глядели, как голодные хищники на добычу, на ее предельно обнаженную спину и руки, на высокие полные груди, лишь наполовину прикрытые материей.
«Мария Нагая», — пронеслось по столикам.
— Это что, — кивнул головой Апанаев в сторону явившейся, точно богиня красоты, полуобнаженной шатенки, — официально воскресшая восьмая жена царя Ивана Грозного, которую он сослал с царевичем Дмитрием в Углич?
Рудевич с серьезным видом покачал головой:
— Царица Мария Нагая, кабы воскресла, побоялась бы выставлять напоказ свои даже нетленные мощи под обжигающе-испепеляющие взгляды пьяного мужичья, смахивающего на хищное воронье. Того и гляди, склюют в мгновение ока.
Апанаев протестующе замахал руками:
— Это ты брось, Валерий Владимирович, живи сейчас царица Мария Нагая, она тоже не очень-то побоялась бы этих алчно-голодных взглядов. Времена, как вешние воды, несут в своих течениях льдинки и пузырьки нравственности и морали. Но нравственные нормы склонны к видоизменениям, как вода. И лишь немногие из них долговечны. Каждому времени свои нравы.
— Я думаю, что Анвар прав, — с видом опытного арбитра вмешался в диалог Сабадырев, которому вдруг захотелось показать свои познания в истории. — Если эта царица чего-то и испугалась бы, чтобы предстать перед публикой в столь нагом, точнее говоря, полуголом виде, так это только страх перед своим муженьком. Будь это не по его нраву, сей царь особо не церемонился бы с ней, как не церемонился со своими другими женами. Достаточно, господа хорошие, вспомнить, что Марию Долгорукую Иван Грозный утопил в пруду Александровской слободы на другой же день после свадьбы за то, что она вышла за него замуж не девственницей. Не пришлись ему по нраву жены Мария Сабурова и Анна Васильчикова, поэтому через несколько недель после свадьбы они, так сказать, неожиданно таинственно скончались. Ну, а Василису Мелентьеву, свою седьмую по счету жену, сей «замечательный» муж похоронил заживо за то, что она ему наставила маленькие аккуратненькие козликовые рожки.
— Если бы так поступал каждый обманутый муж, то и женщин мало бы осталось, — безразличным тоном заметила Дильбара, как будто речь шла о деревянных столбах. — Остались бы в основном одни мужчины.
— Вот это ты, Дильбарочка, напрасно беспокоишься, — возразил ей Апанаев. — Наш друг Дмитрий забыл сказать, что сей царь похоронил вместе со своей Василисушкой и ее любовника. И тоже живьем. Ну, а если еще все отцы брали бы пример с Ивана Грозного, который, как известно, собственноручно прикончил своего родного сына Иоана, то неизвестно, кого больше осталось бы на земле, мужчин или женщин.
