Сквозь тёмные дни полностью

Когда, сплетаясь в едином вздохе,

Вершат в полёте единства плавном

Любовь и время, быль и небыль,

Нежнейшей сталью струятся в венах,

Стрелою духа вонзаясь в зыби,

Живое нежат от сутей первых,

Худое выдох уносит в пы́ли.

И длится круг чреды Вселенной,

Росистой травной любуясь пеной…

Лилия Маратовна Феткуллова:

Стелла, подруга Лили:

Петур Стейнн Бергманнссон:

Храннар Стейнн Гисласон:

И в тёмных днях таится свет.

И в каждой капле — океана след.

Так в блике памяти — огонь,

а разве нет?

Пусть дни темны, но звезды светят.

Хоть клочья мрака небо зáстят,

но ночи звёзд огни не гасят.

Там они, помни,

сквозь тёмные дни.

Казалось, субботний день не задался. После затянувшихся вчерашних посиделок с новыми друзьями во рту пересохло, в висках стучало. Небо за окном его нового дома по-прежнему хмурилось, в стекло настойчиво долбили капли дождя, а в некотором отдалении за этим стеклом шевелил своими щупальцами-волнами седой океан. Телевизор монотонно бубнил новости. Одна из них оказалась хорошей — очередное извержение закончилось, лава так и не доползла до южной дороги и не съела больше ни одного дома в Гри́ндавике.

Звякнул телефон — пришло сообщение в мессенджере.

Ну его нафиг. Потом, всё потом.

Но рука инстинктивно потянулась к чёрному гаджету в силиконовой скорлупе.

«Hi, Hrannar. I’m coming back»[1]

Вихри взметнулись,

срывая с дерева жизни

листву и цветки.

Ветви пусты́ или свежи?

«Жизнь — это цепь потерь». Так, кажется, китайцы говорят. Стелла уезжает в понедельник. Сначала в Таллин — надо уладить формальности, а потом паромом в Сток. Выудила Стелла свою золотую рыбку. И это правильно. Девушка она видная, поёт шикарно…

Лиля искренне радовалась за удачливую подругу, но к этой радости примешивалась перчинка red hot chili pepper[2], ведь единственная близкая подруга уезжает. Да, конечно, есть интернет со всякими мессенджерами, но оффлайнового дружеского общения видеосвязь не заменит…

Я — как в пустыне у колодца,

искавшая испить воды,

вот вижу — влаги нет до донца,

но я жива, могу идти.

Лиля и Стелла дружили без малого тридцать лет, с самого детского сада. В те далёкие годы они жили по соседству на Кренгольме[3]. А сейчас Лиля осталась одна в квартире, которую от советского государства получил ещё дед Марат, некогда начальник ватинного цеха. Слабое сердце деда не выдержало сначала развала страны, а затем и уничтожения фабрики. А маму Лиля потеряла в промозглый февральский день на излёте пандемии коронавируса.

Так было, сгинуло родное,

померк с рожденья верный свет.

Но жизнь идёт, и радость с болью

грозят и светят в толще лет.

Стелла давно уже переехала в более современный район города, и теперь подруги пару раз в месяц встречались в «Женеве» — легендарном ночном клубе, где Стелла по вечерам пела.

В движенье — множество свершений.

Во мне — достаточно огня,

и иногда без сожалений

я в нём могу сжигать себя.

От блеска вот таких мгновений

я словно б легче и светлей.

В таких мгновеньях сожалений

не может быть, им просто верь.

Именно в «Женеве» на традиционном рождественском фестивале роскошную блондинку с сильным колоратурным меццо-сопрано заприметил владелец одного из крупнейших стокгольмских джаз-клубов. Неизвестно, что привлекло его больше — виртуозное владение разнообразными техниками вокала в сочетании с мощным напором эмоций или же сочные формы певицы. Стелла ломаться не стала — в Нарве особых перспектив у неё не было, а тут вдруг замаячила какая-никакая карьера в Европе, на предложение шведа пойти с ним в койку она согласилась, и вот теперь контракт подписан. В начале следующей недели паром увезёт подругу в Стокгольм.

Радуйся так, как умеешь ты, а я

пожелаю счастья.

Прошлое брось совсем, не щадя,

уходя уйди, ни к чему бояться.