К одиночеству Лиля уже начала привыкать. С Виктором — после пяти лет совместной жизни — она рассталась ещё в конце прошлого лета. «Рассталась» — слово неправильное, правильнее сказать, что отец нерождённого ребёнка её бросил. Виктор не любил рефлексировать, он хотел, чтобы жизнь была праздником, а Лиля со своими постоянными позывами к анализу собственных мыслей, чувств, действий и оценке принятых решений ему в этом стремлении мешала. Выкидыш на двадцатой неделе, едва не закончившийся для Лили катастрофически, послужил подходящим поводом для разрыва. Виктор не то, чтобы очень желал стать родителем, однако объявил своей партнёрше, что возможная перспектива никогда не иметь детей его не устраивает.
И да, теперь Лиля осталась совсем одна.
Эвакуироваться пришлось спешно — на всё про всё дали полчаса. О том, что извержение неминуемо, предупреждали заранее и неоднократно. Но Храннару и Барбаре, как и всем жителям Гри́ндавика, хотелось верить, что беда обойдёт стороной. Тем не менее, самые ценные и самые нужные вещи сложили в чемоданы и сумки заранее.
Естественно, сообщение об эвакуации всё равно грянуло, как гром среди ясного неба. Особенно неожиданным оно оказалось для Барбары. Она носилась по дому, в который они въехали осенью, в истерике и слезах — больше мешала и путалась под ногами. Но Храннар терпел, он мог её понять.
Собственно, в истерике и слезах Барбара пребывала уже больше месяца. С тех пор, как начались весьма ощутимые землетрясения, и специалисты по природным катастрофам стали прогнозировать извержение вулкана в непосредственной близости от Гриндавика, она плохо спала ночами. Барбаре всё время чудился подземный гул в ушах, её постоянно преследовали кошмары. Ей не удавалось спокойно поспать даже после самых утомительных любовных утех, а днём она то и дело срывалась на крик. Впрочем, так вели себя почти все её польские товарки[4] на рыбоперерабатывающем заводе.
После особенно сильных, почти шестибалльных, толчков, когда люстры качались, как маятники, посуда в шкафах звенела, а мебель ездила по полу, вся польская община стала дружно требовать, чтобы их переселили из многоквартирных домов в одноэтажные. Но Барбара и так жила в одноэтажном — с Храннаром.
И вот теперь под звуки сирены жители Гриндавика рассаживались по автомобилям и автобусам и разъезжались кто куда — некоторые к родственникам или друзьям, а другие — в пункты временного размещения. Храннару с Барбарой предстояло жить в одном из гостевых домов Рейкьявика. Как долго? Неизвестно…
С Барбарой Храннар познакомился пять лет назад в местном бассейне. Она тогда была молоденькой девушкой, недавно приехавшей в Исландию на заработки, и совсем не говорила по-исландски. Внимание Храннара привлёк её звонкий голосок и забавный «шипящий» английский, но главным образом, конечно, аппетитные женственные формы.
Барбара была среднего роста, там, где надо — тонкая, там, где надо — округлая. Щёки с ямочками, губы сладкие. В постели — весёлая и неугомонная. И через пару недель Барабара переехала на съёмную квартиру Храннара. Они зарегистрировались как пара[5] и жили дружно. У неё был лёгкий характер, а он отличался завидным терпением.
Храннар трудился старшим мастером добычи на рыболовном траулере, зарабатывал прилично. Он взял кредит в банке и решил построить дом в юго-восточном районе города. А ещё Храннар был небесталанным художником-любителем — в свободное время он любил рисовать свою ненаглядную «полску уроду»[6] и писал пейзажи, которые намеревался развесить по стенам нового дома.
Так прошло несколько лет. Барбара получила постоянную работу на морозильном складе, потихоньку привыкла к климату на острове, худо-бедно освоила исландский язык, и в родную Гдыню её совершенно не тянуло. Счастливая пара задумалась о том, чтобы завести ребёнка. Всё шло замечательно, пока под землёй не проснулась стихия. И вот теперь серебристый внедорожник Храннара в пелотоне других «гриндвикингов»[7] направлялся в сторону столицы.
