Несколько минут они оба красноречиво молчали. А потом Храннар задал вопрос:
— У тебя есть мужчина?
— Нет, — поспешно ответила Лилья.
Возможно, слишком поспешно, с его точки зрения?
— А у меня нет женщины, — спокойно сказал Храннар.
На мгновенье оба опять погрузились в вязкое, бьющееся слабым пульсом молчание.
— Хочешь, я буду твоим мужчиной?
Хоть Лилья подспудно и ожидала чего-то подобного, но этот вопрос застал её врасплох. Она совсем не знала сидящего рядом с ней человека, она лишь почти физически чувствовала его душевную боль, невыплаканную, непрожитую, запрятанную вовнутрь. Но заниматься любовью из жалости? Хотя почему из жалости. Она почти забыла, что такое мужская теплота. И Лилье внезапно нестерпимо захотелось этой теплоты. Теплоты именно этого мужчины с запрятанной вовнутрь душевной болью.
— Хочу.
Да, она это сказала. А Храннар уже встал, вытащил из заднего кармана джинсов несколько смятых купюр, положил их на стойку, разгладил, поставил сверху недопитый стакан и направился к импровизированному крючкастому гардеробу.
— Подожди, я не заплатила за коктейль.
— Там хватит, — ответил Храннар, не обернувшись.
На улице мело. Хлопья снега по-прежнему утыкались в чёрный асфальт, чтобы тут же распластаться по нему мелкими блестящими в свете фонарей лужицами. Минут десять Храннар и Лилья шли рядом. Молча. Держа руки в карманах. У Лильи в голове не шевелилось ни одной мысли, а всё существо Храннара изнывало от нетерпения.
Наконец, Храннар свернул к двухэтажному белому зданию, стоящему за низкой облепленной волглым снегом оградой в ряду себе подобных. «Pavi», — прочитала Лилья вывеску над дверью. Дверь звякнула колокольчиком, и тепло гостевого дома радушно обхватило обоих со всех сторон.
Что произошло потом, Лилья позже вспоминала, словно в зыбком мареве миража посреди раскалённой пустыни. Мужской теплоты ей хватило с избытком, она купалась в этой теплоте, в изнеможении скользя от берега до берега, подгоняя вздымающийся парус исступлённого мужского вожделения волнами своей женской теплоты.
Где-то посреди ночи, изрядно утомлённые, они выскользнули из тесной комнаты — в чём мать родила — и долго нежились под тугими припахивающими серой горячими струями душа, а затем жадно терзали кофемашину в общей кухне-столовой, принуждая её выдавать всё новые порции ароматно-горького маслянисто-чёрного напитка, не заботясь о том, что кому-то приспичит прийти подкрепиться среди ночи. А потом, в комнате Храннара, скупо залитой тёплым белым светом настенных светильников, Лилья неожиданно провалилась в пронзающее-образный мир аскетично-суровых пейзажей, облепивших белую стену напротив кровати.
— Какие картины…
На большее у Лильи не хватало слов.
— Удалось забрать не все, но это не страшно, ещё нарисую.
Судьба картин, сгоревших вместе с домом, сейчас совсем не занимала Храннара. Он, очевидно, ещё не до краёв насытился женской теплотой Лильи.
