Сидящие рядом Дорн, Кёрз и Сангвиний, казалось, были вырваны из разных вселенных. Уверен, Рогал и наш Ангел имели множество тем вроде искусства или военной тактики, которые бы они с радостью обсудили, однако наличие Ночного охотника уничтожало любые попытки заговорить о чём-то нормальном. Хотя Конрад стал куда спокойнее и стабильнее после нашей с ним встречи, однако некоторые вещи нельзя просто взять и вырезать из человека — тёмный Нострамо оставил на нём след, который вряд ли вообще когда-нибудь пройдёт. Разница лишь в том, что теперь он сидел удивительно радостный, показывая всему миру свою улыбку — и по какой-то причине это делало его ещё страшнее.
Я сидел рядом с Ангроном, и этого было достаточно. Мы молчали и старались даже не смотреть друг на друга, хотя это было не так просто. Наш мясник сидел на своём месте, пока его сыны стояли позади него, не двигаясь и сохраняя такое же ледяное спокойствие. Он прожигал взглядом всё помещение, и пусть в его глазах уже не было гнева или ярости, вот только холодная и просчитанная угроза так и читалась в них. Ангрон явно не желал, чтобы хоть кто-то тронул его, и даже сюда он явился исключительно из-за силы приказа нашего отца. А потому, чтобы случаем не спровоцировать новый кризис, никто не даже не пытался заговорить с ним. Я в том числе.
Сидящие рядом Робаут и Мортарион также общались только со своими сыновьями. Насколько я знал, у лидера Ультрамаринов не было конфликтов с нашим главным мастером биологического оружия, но тот открыто завидовал лёгкому и беззаботному детству брата, упавшего в руки королевской семьи Макрагга, и тому, какую огромную космическую империю он успел построить. Реакция выросшего жнеца посевов, упавшего на умиравшую от яда планету, вполне понятна, однако всё равно чересчур детская. Мортарион показательно не разговаривал с братом, пусть это и никак не влияло ни на самого Гиллимана, ни на людей вокруг него. Лишь мнение окружающих о самом Владыке Гвардии Смерти становилось хуже.
Самая оживлённая беседа велась в группе Магнуса, Хоруса, Лоргара и Вулкана. Братья обсуждали былые победы, шутили, вспоминая редкие неудачи, и просто рассуждали на тему того, каким они видят будущее человечество. Неудивительно, что собравшиеся вместе мастера дипломатии и переговоров быстро установили контакт, но поражало насколько успешно — даже мне издалека было любопытно слышать разговор Хоруса и Лоргара насчёт Имперской истины и общего будущего после конца Великого Похода. Не было ссор, интриг или конфликтов — лишь культурная беседа двух мастеров своего дела, желавших Империуму светлого будущего разными путями, и потому ищущими компромисса.
Угрюмый Корвус сидел один, нервно переглядываясь из стороны в сторону и почему-то слишком долго задерживая взгляды на некоторых из нас — на Лоргаре, Ангроне и почему-то мне. Я видел глаза Коракса и что-то неизвестное было в них — удивительно сильный страх смешанный с сожалением и печалью? Казалось, он увидел нечто, о чём безгранично теперь жалеет. Но прежде чем я успел что-либо ещё увидеть в них, он столь же резко их отвёл, откинувшись на спинку стула и погрузившись в тени.
Неизвестно, сколько бы ещё продолжались эти разговоры, если бы главная фигура во всей галактике в один момент не подняла руку и не осмотрела всё великое собрание. Одна фраза Императора словно бы стёрла любой шум, оставив идеальную тишину. Отец не кричал, и говорил самым спокойным голосом из возможных, однако даже в нём было силу, перед которой преклонялись все:
— Великий совет считается открытым.
Джагатай отлично понимал, что такое уважение и авторитет. Каким бы великим воином он не был, сколько бы достойнейших врагов не пало из-за его клинка, и как бы высоко он не забрался в ходе своей охоты, но он всегда помнил того, кто позволил ему вырваться из сковывающих ограничений родного Чогориса. В своих степях он был непобедимым вождём и Каганом, однако не было для него счастья в жизни без риска и достойных целей. Ибо какой был смысл в мече, если не было цели, достойной того, чтобы хотя бы вытащить его из ножен?
Именно потому, когда его отец предоставил ему новую цель в виде завоевания самих звёзд, потребовав в обмен лишь его верность, то Джагатай пусть и показывал внешнее неприятие, в душе был искренне рад возможности стать частью вечной охоты, где достойные враги никогда не кончатся.
Даже страх смерти от неповиновения был чем-то напускным и блеклым по сравнению с простыми истинами, до которых он дошёл своим умом — Хан никогда не страшился смерти, однако не видел смысла сгинут бесславно и столь глупо, стоило ему только отказать отцу.
Джагатай привык, чтобы перед ним вставали на колени. Он привык никому не подчиняться и делать то, что захочет. Он свергал тиранов, останавливал кровожадных завоевателей и убивал деспотичных императоров — однако его отец был исключением из всех правил, известных смертным.
