Хотя оба врача не производили впечатление особенно сильных людей, они довольно легко и уверенно подняли Каморина и переложили на жёсткое ложе каталки. Очутившись на ней, Каморин почувствовал, что голова его закружилась, как если бы он попал на что-то зыбкое, уходящее из-под него, как палуба корабля. Каталка пришла в движение, и тот маленький мир палаты, к которому Каморин привык и даже как будто прирос, начал отдаляться и пропадать. В пронизанном сквозняками коридоре с бледно-зеленоватыми стенами, уходящими куда-то в бесконечность, к нему пришло забытое чувство простора. На него с любопытством смотрели незнакомые женщины в халатах, которые, видимо, прогуливались здесь, и в его сознании шевельнулось мимолётное чувство зависти к их волшебной свободе вполне владеть своим телом и своевольно перемещаться в пространстве. Впрочем, встречные лишь мелькнули в поле его зрения и пропали, и он тотчас забыл о них.
Между тем каталка свернула и заскользила вдоль каких-то иных стен, окрашенных в голубой цвет. Затем ещё поворот, краткая заминка у входа, и вдруг из прохладного коридора Каморин оказался ввергнут в тёплую духоту незнакомой палаты. Ему открылся новый мирок, более тесный, чем прежний, с иным расположением окон и стен, с довольно скученно расставленными койками. Со всех сторон на него устремились любопытные взгляды. Особенно откровенно рассматривал его своими водянистыми, чуть навыкате глазами парень лет двадцати пяти с одутловатым, но довольно привлекательным лицом, который полулежал на койке, отбросив простыню и выставив как бы напоказ забинтованные обрубки ног. При виде этого обитателя палаты в сознании Каморина мелькнула пугающая мысль: это место для тех, кому отрезают ноги.
На самом деле палаты второго блока предназначались для больных с инфицированными ранами, но без признаков гангрены. Об этом Каморин узнал от самого профессора Гнездника, который во время очередного обхода увидел, что отмороженная ступня одного из больных почернела, и приказал немедленно перевести несчастного на койку в коридор, потому что "остеомиелит здесь есть, а гангрены еще не было".
Каморина переложили на койку и снова подвесили гирю к его сломанной ноге. Его тело глубоко, как в перину, ушло в расхлябанную панцирную сетку. Чувство мягкого погружения принесло неожиданное облегчение. Только теперь он вполне осознал, как настрадался на прежнем месте, где три недели пролежал на щите из деревянных досок, прикрытом жестким матрасом со сбившейся ватой. А так просто было сделать его пребывание на старом месте более сносным, убрав щит с панцирной сетки...
Новая палата из-за меньших её размеров выглядела более уютной, чем прежняя. Койки и тумбочки были такие же, как на старом месте, только стояли они здесь впритык. Да еще был круглый стол у окна - тоже, как там. И тем же было его предназначение: служить подставкой под телевизор, экран которого призывно светился с утра до глубокой ночи. Как и в предыдущей палате, телевизор принадлежал одному из больных, а когда владелец выписывался, всегда находился другой больной, которому "ящик" приносили из дома.
Но что за люди были вокруг! Безногий парень справа по имени Сашка Луценко ни минуты не знал покоя: то с обезьяньей ловкостью подтягивался за металлические перекладины, специально, видимо, для этой цели установленные над его койкой, то что-то ковырял под повязками на своих культях, то крутил ручку радиоприёмника и при этом беспокойным взглядом постоянно шарил вокруг себя, выискивая повод с кем-то пообщаться, кого-то задеть, над чем-то посмеяться. Стоило войти в палату молодой санитарке, медсестре или посетительнице к кому-то из соседей, как безногий уже не сводил с неё глаз, весь превращался в зрение и слух. С застывшей на лице улыбкой радостного возбуждения он ждал малейшей возможности заговорить с девушкой и развязно встревал в чужие разговоры. И как при этом он горделиво, картинно, откинув простыню, держал напоказ свои страшные культи, очевидно, именно в них предполагая главную свою интересную особенность, которая должна привлечь к нему внимание и симпатии! Хотя и требования приличия при этом как будто соблюдались, поскольку Сашка являл себя взорам дам не в нижнем белье, а в сильно укороченных под размер культей штанишках. Впрочем, эти самодельные шортики, затёртые и несвежие, из которых торчали обрубки ног в заскорузлых от крови бинтах, производили тягостное впечатление как нечто предельно откровенное, почти бесстыдное.
Каждому, кто хотел слушать, Сашка рассказывал историю своего несчастья: как, дожидаясь на остановке трамвая, он отошел к ларьку за сигаретами, а когда увидел подошедший двухвагонный трамвай именно того маршрута, который был нужен, полез ради сокращения пути через сцепку между вагонами, и трамвай тронулся именно в тот миг, когда он уже собирался спрыгнуть со сцепки. Понятное дело, Сашка в тот вечер был пьян...
