Наконец до мозга дошло то, что видели глаза: Симона просила «творческий отпуск» во Францию на весь июнь и просила его для себя и для Джейка. Заявление было подано Говарду за три дня до обеда по случаю моего дня рождения. Я мысленно увидела завитки дыма от свечи, когда ее задувала, увидела десятки обжигающих тарелок в окошке выдачи, запару с подачей напитков в баре, поездки в метро, лицо спящего Джейка, удовлетворенное лицо Симоны, – передо мной предстали недели, прошедшие с того вечера. Я упала в кресло Говарда. Одобрение получено два дня назад. Когда я попыталась вспомнить, что делала два дня назад, то словно бы уткнулась лицом в стену.
Я велела себе успокоиться, впитывать информацию, не шевелиться. Возможно, это ошибка. Возможно, я что-то неверно поняла.
– Эй! – По пути к шкафчику я тронула Симону за плечо. – Можно с тобой поговорить?
– Я переодеваюсь, – отстраненно ответила Симона.
Расплывшаяся тушь затекла ей в морщины вокруг глаз. В раздевалке было людно, все наше стадо очутилось тут разом. Поговаривали о том, чтобы поехать есть бургеры в «Старый город» в «Утюге», раз час еще ранний. Потом все завалятся в «Парковку». Со слухом у меня было неладно, я слышала наслоения хорошо знакомых голосов, но с трудом различала слова, мне казалось, их заглушает гудение лампочек под потолком. Я посмотрела на Симону. Она прижимала свои «полоски» к груди над лифчиком, и я невольно поискала ее татуировку, словно она мне что-то объяснит, словно она послание, которое написано мне, но которое я пропустила. Так оно и было. Они ведь были помечены. Пошатнувшись, я оперлась о шкафчик, чтобы не упасть.
Всякий раз, когда я спрашивала его про ключ, то получала в ответ: «Это пустяк, это не ключ к чему-то, татуировка – это просто татуировка, и существовать она будет не дольше, чем кожа». Как же я восторгалась, когда он говорил со мной в такой неопределенно буддистской, неопределенно нигилистской манере. В реальности же это была скверно выполненная наколка, которая предостерегала любого, на них смотревшего, что они недоступны.
Я все моргала и моргала, ресницы у меня слиплись, глаза словно запорошило пылью.
– Одолжишь мне косметику, Симона? Я свою забыла.
Я стояла в очереди к зеркалу позади Хизер, думала о том, чтобы спалить ресторан. И что с того, мысленно спросила я свое отражение. Это всего лишь месяц во Франции. Это просто одинаковые татуировки. Они просто выросли вместе. Сколько раз я употребила слово «просто», пытаясь отмахнуться от чего-то, что так явно требовало моего внимания. Мой взгляд говорил: остановись, это что-то очень важное.
Все, что я вообще когда-либо узнавала об этих двоих, связывало их еще крепче, выдавливая между ними весь воздух, весь свет. Почему я последняя обо всем узнаю и почему, когда мне кажется, что я что-то узнала, у меня земля уходит из-под ног?
Симона наблюдала за мой через зеркало. Она хорошо умела улавливать смены моего настроения. Уж она-то никогда не была слепой. Я наложила тушь. Я достала ее помаду, от которой пахло розами и пластмассой, и проводя ею по губам, я ощутила холод. Мое отражение сказало ее отражению: да, рядом со мной ты выглядишь старой.
Я протянула ей косметичку.
– Можно с тобой поговорить? – снова спросила я.
– Это не может подождать? – Она отошла, не дожидаясь моего ответа.
– Нет, – прошептала я.
Ключ, ключ… месяц, месяц… Тату-салон для белого отребья. Джейк, наверное, был еще несовершеннолетним, ему требовалось согласие взрослого, и дала его Симона. Интересно, она прикрывала грудь, когда в кожу входила игла, смотрели ли они с Джейком друг на друга или он вежливо отвернулся? Череда мужчин, касающихся ее и спрашивающих, что такого в этом ключе. А она говорила, ничего. Череда женщин Джейка, заканчивая одной юной идиоткой, и все спрашивали: «Что это за ключ?» Никогда никакого ответа, никакой подсказки.
«Когда это было? Где вы были?» Таких вопросов они не допускали, отмалчивались, уклонялись, переводили разговор на другое. Мне представилось, как он живет в ее квартире, ударяется лбом о балку, когда встает с кровати под скошенным потолком, как чинит проводку. Я увидела ее кружку с Майами и его магнит с Майами, то фантомное Марокко, о котором они упоминали, они по всему ресторану… они наблюдают за мной сдержанно, настороженно, а это уже не пустяки, Тесс, такое пустяками не бывает.
А теперь еще и это: они двое сидят рядом в самолете, она сонно опускает голову ему на плечо, когда взлетает самолет, тридцать café au laits и круассанов, тридцать бистро, тридцать томных дней, тридцать cave du vins, и французские фразы Симоны звенят в номере, в котором они остановятся. Мои надежды на июнь развеялись. В его день рождения и в годовщину моего приезда я проснусь одна. Я буду тосковать по ним, мне нужно будет, чтобы эти двое придали моим дням смысл, показали, как далеко я ушла от себя прежней, а их не будет рядом.
Тридцать бесконечных дней, которые мне придется отработать, пока они будут во Франции, – это не мазохистские сны наяву, это реальность, которую придется пережить.
