Вышел Говард. Я постаралась сделать непроницаемое лицо. Зайдя за стойку, он достал два бокала для виски, а затем и бутылку восемнадцатилетнего «Макаллана». Более, чем когда-либо, заинтригованная, я смотрела, как он разливает. Обычно он делал вид, будто его власть ровным счетом ничего не значит, тогда как на самом деле она пропитывала каждый его жест. Этот скотч ведь абсолютно запретный. Ко мне по стойке скользнул бокал, и я его поймала. Скотч обжог мне рот, он был таким крепким, что я словно бы пятками его почувствовала.
Говард смотрел на улицу, где Ник все еще в «полосках» и переднике ловил такси.
– Опасная игра, верно? – со вздохом сказал он. – Я про истории, которые мы себе рассказываем.
– Пошел!
– Беру, – пропела Ариэль.
Я хихикнула в очереди за ней, хотя ничего особенно смешного тут не было. Уилл ткнул меня локтем в бок, мол, заткнись, а я рассмеялась еще пуще. Мы играли в «Поди-найди». «У тебя в заказе есть джин?» – «Есть». – «У тебя в заказе пшеничное пиво?» – «Нет». – «Поди найди». – «Есть в заказе скотч?» – «Нет». – «Поди найди». Тот, у кого в заказе не было загаданного, должен был пойти и украдкой раздобыть напиток или снедь на всех. Я выудила из ведерка для охлаждения белого вина бутылку «Сансера». Вечер только начинался, первые тикеты лениво ползли из сервисного принтера, старшие в смене официанты бездельничали у своих станций, вода на столах налита до краев. Шеф демонстрировал приготовление блюд дня на конвейере, а Скотт готовил стойку выдачи к запаре. Меня ожидали чуть хмельные и томные вечер и ночь с друзьями.
– Заказ завсегдатаев, стол Сида, – крикнул Скотт. – На Двадцать Третий два тартара сразу, фуа-гра сразу, сформато сразу. – Он внимательно осмотрел две тарелки в окне выдачи. – Пошел! На Тринадцатый один аспарагус, один грюйер. Устрицы по готовности.
– Уже бегу, – пропела я. – Забираю.
Вылез новый тикет, и Скотт мельком глянул на него, протягивая мне блюдо дня с аспарагусом, на котором подрагивало яйцо-пашот. И вдруг он застыл.
– Заб-и-иираю, – повторила я и дальше вытянула руки, чтобы схватить тарелку.
Скотт уронил ее на стойку, и яйцо соскользнуло. Шеф поднял голову.
А Скотт побелел как полотно и произнес:
– Из департамента здравоохранения пришли.
Отложив нож, Шеф самым спокойным и самым размеренным тоном, какого я никогда от него не слышала, произнес:
– Никому. Не. Трогать. Холодильники.
Кухня взорвалась. Шеф взлетел вверх по лестнице. Все бросились кто куда. Со всей кухни в мусор полетела всякая всячина: половина окорока прошутто, вязанки колбасок, висевшие у станций мясного цеха. Ручники взмывали как вымпелы к потолку и падали в мусорные баки. Все, что было на поверхности, все в процессе нарезания или даже подсаливания отправилось в мусорные баки. Картофель, который как раз рубили для фритюра, утренний редис для завтрака, который как раз мыли, соусы, которые как раз разливали по маркированным контейнерам. Из подвала прибежали со швабрами стажеры и принялись бешено мести из углов, носильщики сортировали мешки для мусора, повара у конвейера снимали с полок над своими станциями контейнеры с банданами, термометрами и фонариками-карандашами.
Никогда в жизни я не видела столь упорядоченного хаоса, страх гальванизировал всех. Зоя говорила о «двухминутной готовности», но меня-то никто не натаскивал, я-то думала, что это для старшего персонала. Я схватила за руку Ариэль, убиравшую со столов разделочные доски.
– Что, черт побери, мне делать?
Осмотрев меня с головы до ног, она вытащила пару заткнутых за лямку моего передника ручников, выбросила их, потом взяла меня за обе руки и спокойно произнесла:
– Будешь подносить блюда, как и собиралась минуту назад. Когда окажешься в зале, растянешь губы в счастливой улыбке, а когда увидишь мужика с фонариком и папкой, позаботишься, чтобы он увидел, какая ты красивая и довольная. Не открывай холодильники, нам нужна постоянная температура. Не касайся никакой еды, даже лимона или соломинки в баре. Вот и все.
Я кивнула. Швырнув разделочные доски в мойку, она принялась убирать стаканы, в которых обычно выставляли для официантов питьевую воду. Упоительный восторг предстоящей ночи внезапно прокис, ожог кислотой желудок. Я подумала, не спрятаться ли мне в туалете. Сделать вид, что мне надо пописать и я не могу терпеть. Я просижу там, пока инспекция не закончится, тогда я по крайней мере буду знать, что никак не напортачила. Я не могла. Адреналин у меня зашкаливал, но включилось и еще что-то. Выучка.
– Забираю, – выкрикнула я.
Стоя на коленях, Скотт светил фонариком под морозильный ларь и выметал что-то оттуда ручной щеткой. Услышав меня, он встал и посмотрел на выдачу. Тарелки еще стояли там. Он снова посмотрел на меня, потом на тарелки. Переложил яйцо-пашот на аспарагус. Прошло ведь даже меньше двух минут.
– Берешь? – спросил он.
– Беру, – пропела я, мои ладони не обернуты, раскрыты, точно я принимаю причастие.
