Я нырнула в подвал с пластмассовым ящиком. Табличка над дверью гласила: «ОСТОРОЖНО ОСАДОК», и я снова расхохоталась. Мне понадобилось немало времени, чтобы собрать необходимое. Я работала чудовищно неэффективно. Но я заодно прихватила пару бутылок, которые он не включил в мой список, я ведь видела, как он продавал эти напитки, и знала, что ему понадобится. И подвал я тоже подмела, усмехаясь про себя.
Многое из того, чего я не понимала в Симоне, мне объяснили фразой: «Она жила в Европе».
Не знаю, как фраза настолько расплывчатая способна объяснить, почему Симона умела пить, не напиваясь. Или откуда у нее – даже посреди двух кризисов – такая вычурная манера речи, словно она профессорша, живущая в своем загородном поместье. Или почему она умела вставить фразу в разговор и уйти, не дождавшись реакции, как персонаж из пьесы Чехова, который слушал, но на самом деле ничегошеньки не расслышал. Почему она одновременно бывала несгибаемой и равнодушной. Расхлябанной, но точной в движениях. Почему красная помада у нее на губах смотрелась как сигнал светофора.
Работать в ресторане она начала в двадцать два года. Она из него увольнялась, и не раз. До меня доходили слухи… Она была помолвлена с наследником шато шампанских вин… Они переехали во Францию… Она ушла от него и объехала винодельни Лангедока и Руссиойна, добралась по напоенным запахом лаванды проселкам в Марсель, оттуда сухогрузом на Корсику… назад в Нью-Йорк, назад в ресторан… знойные дни в лимонных рощах Испании, вылазка в Марокко… вроде бы еще раз была помолвлена… с завсегдатаем ресторана, видным издателем, но опять она осталась здесь, а он больше не вернулся…
Кое-какие намеки роняла она сама, но остальное я слышала от других. Разбитые сердца влиятельных мужчин лишь укрепляли ее ауру. Я знала только, что она не из моего мира. Город практически не оставил на ней отпечатков ни своего шума, ни своей борьбы. Лишь толику праха, которую она отряхивала с беспечным достоинством.
Небо было таким голубым.
Прошло лишь пять лет.
Помнишь ту школу вина? В «Окнами на мир»?[21]
Я был прямо под ним. Ехал в подземке из Бруклина, всего часом раньше.
Я опаздывала в колледж, но не могла оторваться от телевизора.
Я там преподавала, вела мастер-класс по «Риохе» вечером десятого сентября.
Шеф приготовил суп.
Я услышал странный звук и выглянул в окно, ну, знаешь, у меня окна на восток выходят.
Оно было слишком низко. Оно двигалось как в замедленной съемке.
Владелец развернул полевую кухню на тротуаре.
Нет, я туда не ходил.
Дым.
Пыль.
Но небо было таким голубым.
У меня приятель работал там сомелье, мы вместе стажировались в «Таверне на Зеленой»[22].
Вы, ребята, никогда про это не говорите.
Я шла на семинар, он назывался – я не шучу – «Смыслы смерти».
А я все спрашиваю себя, окажись я там, я бы остался?
Я подумала, Нью-Йорк так далеко.
Мой двоюродный брат был пожарным. Участвовал во второй волне.
По телевизору все ненастоящее.
Но в безопасности ли я?
Ведь что еще остается, кроме как варить суп?
Но честно, я не могу себе это представить.
Я наливала молоко в хлопья, на секунду глаза опустила…
Можете вообразить разваливающееся здание?
Я спала, даже ударной волны не почувствовала.
По улицам люди пешком идут.
От людей просто черно.
И черное облако.
Иногда все равно кажется, что слишком рано.
Это и наш город.
Потом сирены. Днями напролет сирены.
Такое не забывается.
Карта, которую мы составляем самим отсутствием.
Никто не уехал из города. Если ты был там, то на время излечился от страха.
Времени почти половина третьего утра, дело было в «Парковке», и мне следовало перестать пить. Столики передо мной расплывались, заваливались набок, и я сказала им: «Слишком рано, вращающиеся столы, успокойтесь!» Уилл взял меня за локоть, помог встать, и мы очутились в туалете. Он сел на унитаз и притянул меня себе на колени.
Я дважды зачерпнула кокс ключом-нарзанником. Вдохнула с лезвия, которым так чисто срезала для Симоны упаковку. Я заранее практиковалась перед зеркалом. Бутылка не должна шевелиться, даже покачнуться, пока срезаешь, срываешь, с подворотом вставляешь, крутишь, с подворотом выдергиваешь. Не закрывай наклейку. Воспитывай в себе невозмутимость. Извлечение пробки требует аристократизма. Давай вину волю, дай подышать… так говорила Симона.
– Она умеет крутить вино в бокале… Без рук… то есть и пальцем не пошевелив, – сказала я.
– Что?
– Ничего.
Веки у меня опустились. Чернота. Я чувствовала, как он выводит кружки у меня по спине.
– От этого спать хочется, – сказала я.
– И хорошо, – ответил он, и мне показалось, его голова коснулась моего плеча, мне показалось, он разворачивает меня к себе.
Патока хлынула в горло, земля, подсластитель, сера, мои глаза проветриваются… Я села прямее и отперла дверь. Снова сфокусировались столы. И… Джейк… надо полагать, пришел за Ванессой, которая сидела с другими официантами из «Гранмерси». В «Парковке» – большие витринные окна, и по ночам, когда температура воздуха опускалась до температуры тела, их открывали, впуская внутрь внешний мир.
