– Перестань. – Она без сочувствия схватила меня за руки. – Никто не навязывает тебе роль жертвы. Не зацикливайся на себе, не то тебя ждут сплошные разочарования. Будь внимательна.
Я высвободилась, и она сложила руки на коленях.
– Слишком поздно? – спросила она.
– Для чего?
– Бросить этот флирт?
– Думаю, это больше, чем флирт, Симона.
– Нет, не больше, это фантазия. Джейк это знает, и ты это знаешь. Ты можешь перестать? – Она смотрела на меня бесстрастно.
– О’кей… то есть… мы вместе работаем… поэтому… – Я помедлила. – Что ты имела в виду, сказав, что Джейк это знает?
– Что он знает про твою щенячью влюбленность.
– Так вы меня обсуждали? – Мне показалось, меня сейчас стошнит.
– Мы тебя не обсуждали. Просто к слову пришлось.
– К слову пришлось? Я думала, мы друзья… Я что, чертов предмет для шуток?
– Тебя заносит. – Она произнесла это так буднично, что я кивнула. – Так вот. Ты можешь отпустить?
А пошли они, подумала я, вот возьму и уволюсь. Потом я поняла, что Симона права. Я не жертва. Меня никто не вводил в заблуждение… Я сама выбрала эту заросшую тропинку в тумане, где и пяти футов впереди не видно: наркотики, пьянки до синевы, вечная растерянность. Но ведь на самом деле выбрала я не дорожку, а этих двоих. И вдруг я поняла, что она имела в виду, говоря «отпустить». Мне незачем увольняться. Все это время для меня был открыт другой путь – хорошо освещенный, вымощенный, честный путь. Я сказала себе: «Пойди другой дорогой. Тебе незачем примерять на себя любой опыт. Это просто обед, это просто обслуживание». Я увидела безмолвный лифт, в кабине – я одна. А другой голос произнес: «Но тогда ты будешь просто бэком».
– Не могу, – сказала я. – Отпустить. То есть не хочу.
Она выдохнула, у нее кончалось терпение.
– Или ты не помнишь, каково это?
Лицо у нее было как из гранита, но я уловила проблеск ранимости.
– Нет, – ответила она, – не помню, да и не хочется вспоминать.
– Ты, наверное, испытывала подобное. Неужели ты действительно из камня, как все говорят? Я не верю, Симона. Я вижу твое сердце.
Я указала ей на грудь, но она как будто пришла в ярость.
– Ладно, Тесс. Хочешь получить все? И плевать на последствия? Тогда уже слишком поздно. Я могла бы велеть тебе отступиться. Сказать, что он сложный человек и в этом нет ничего сексапильного. В психической травме нет ничего сексапильного, травма пугает. Ты еще достаточно молода, чтобы считать, что любой опыт в конечном итоге на пользу, но это неправда. Как, по-твоему, передаются травмы?
– Не знаю, – честно ответила я. От Симоны исходил жар, а меня волочило на коксе, кровь по венам бежала, как бензин для зажигалок. – Что-то горько у тебя выходит.
– Горько? – Она выплюнула слово через стиснутые зубы, потом распрямила плечи, точно она на подмостках или ей выходить в зал ресторана. – Ладно, посмотрим. Я с ним поговорю.
– Не надо! – воскликнула я.
Мне смутно вспомнилось предостережение Уилла: не стоит чересчур доверять Симоне. Я уже сделалась ее ученицей, но теперь вдруг испугалась передать свою судьбу в ее руки. Неужели Джейку нужно благословение Симоны? Этого все время не хватало? Если таковы условия, то я их принимаю. Разве нет?
– Ну, не важно, – неуверенно добавила я. – Поступай как знаешь. Подумаешь, эка важность.
– Это очень важно, маленькая. Ты забываешь, как мы с ним близки. И совершенно очевидно, что и ты многое для меня значишь.
– Знаю. – Глядя нам под ноги, я повозила туфлей взад-вперед. – Мне снился один сон про тебя. Отрывок сна. В нем у нас с тобой был секрет. Ты была моей матерью. И ты разрешила мне опаздывать на работу, а еще приходила в мою квартиру и застилала мне постель. Но ты объясняла, что никто больше не поймет и что если я расскажу, меня накажут.
– Странно, – только и сказала она.
– Сомневаюсь, что по возрасту годишься мне в матери. Я не это имела в виду.
– Тебе следовало бы пересказать его Говарду. Он хорошо разбирается в снах. В другой жизни он мог бы быть психоанатиликом. – Встав, она чуть выгнулась назад, потянула спину, слышно хрустнули позвонки. – И я бы не отказалась застрять с тобой в лифте. Там места побольше, чем в кабинке туалета. – Она протянула мне квадратик туалетной бумаги. – Никаких больше слез на работе.
Мне хотелось спросить у нее, любовь ли это. Слепота, падение в пропасть, невидимый медленный танец, тяга к истинной боли, одержимость? Я не получила бы ответа. Она никогда не говорила со мной о чем-либо личном. Любовь оставалась теорией, чем-то забальзамированным. «Если допустишь, любовь доведет тебя до того-то» или «Любовь – необходимое условие для сего-то». Или «То-то – особая разновидность любви, какую встречаешь в местах вроде Там-то».
Возможно, вот почему она казалась такой неприступной. Она не помнила. Она никогда не падала на колени на асфальт, как мы все, она не могла рассказать мне про невыразимое, про настоящее. Я была сама по себе, то, чему я училась, шло с земли.
Схватив меня за запястье, он выдернул меня из группы, с которой я уходила. Уилл состроил мину, мол, «Идешь?», а я подняла руку, как бы говоря: «Одну минуту».
