Поначалу я вообще не поняла, что на скамейке лежит человек. И хотя, проходя мимо, я не присматривалась, но уловила вибрацию чего-то живого, а потом увидела ботинки Роберта, или, во всяком случае, обмотанные скотчем опорки, служившие ему обувью. Я вспомнила про кофе на тротуаре.
Поэтому я подошла и его разбудила. Я дала ему пятьдесят долларов. Я проводила его в бомжеприемник.
Нет. Я этого не сделала.
Я прибавила шагу и поспешила пройти мимо. Я сказала себе, мол, он спит. Я сказала себе, что, если он еще будет там, когда я выйду, я вызову полицию. Но что сделают полицейские? Отправят его в больницу? В приемник? Если я дам ему деньги, он употребит их на то, чтобы согреться? Уилл сказал, Роберт вот уже тридцать лет живет в сквере. Он не может не знать, что его ждет, какие где открыты приемники и где расположены входы в подземку.
На другой стороне сквера я остановилась. Пальцы на ногах у меня онемели, точно я долго стояла на льду. Теперь Роберта от меня скрыли мусорные баки, – если он вообще мне не померещился. Остаток пути до бара Поли я бежала бегом, дыхание вырывалось у меня белыми облачками. В безжалостный желтый свет бара я ворвалась, точно за мной гнались.
– Не знаю… – сказала я. – Если на обратном пути снова его увижу, я что-нибудь сделаю. Может… на самом деле… у вас, ребята, есть одеяла? Может, в ресторане есть одеяла? Но в такую ночь, как сегодня… – Я пожала плечами. – Какой толк в такую ночь от одеял? Понимаете, о чем я?
Поли кивнул, это был невысокий дружелюбный человечек сильно в годах, с легкой походкой и очаровательным ирландским акцентом. Именно то, чего хочется в затхлом, неприметном ирландском пабе.
– Все звери жрут друг друга, – сказал он, наливая себе маленькую кружку. – Кухня закрывается… Хочешь что-нибудь?
– Можно мне картошку фри? Просто в корзинке, даже необязательно на тарелку выкладывать.
Есть мне не хотелось. Но желудок у меня сводило, словно он посылал мне слабые сигналы тревоги. Картошка фри оказалась сыровата, и потребовалось дважды ее досаливать, но в чем-то от нее стало лучше.
– Вот черт! – выругался Джейк, захлопывая за собой дверь. – Клятый холод!
Мы с Поли кивнули. Он выдвинул себе табурет, и я почувствовала себя виноватой из-за Роберта Рэффлса. Но с готовностью виноватой. Там же все жрут друг друга, там сущие джунгли. Я должна защищать мою жизнь, мой счет в банке, мой табурет в баре. Кто-то мерзнет, чтобы остальным было тепло. Не я создала эту систему… Или я создавала ее всякий раз, когда бежала мелкими шажками, отводя взгляд?
– Ты видел в сквере Роберта Рэффлса?
– Кого?
– Роберта Рэффлса, бездомного, с которым дружит Уилл.
– К черту Уилла. – Джейк цапнул два ломтика картошки и бездумно прожевал. Увидел, что я все еще напряженно жду ответа, и приложил пальцы к моему виску. – В сквере никого не было.
Холодные пальцы Джейка скользнули по моей щеке, начала разматывать мой шарф.
– Мне нравится смотреть на твое горло, – просто сказал он.
В сквере никого не было. Проблема решена. Отпивая пиво, я вздернула подбородок, чтобы шея казалась длиннее. Что со мной творится, панически спросила я, но не вслух. Джейк заказал себе пиво и скармливал мне ломтики остывшей картошки фри холодными пальцами, пока у нас обоих не порозовели щеки.
Обслуживание в смены замедлялось. В ресторане любые симпатии и склонности разрастаются или убывают, и с концом новогодних каникул наступил явственный период убывания, на неопределенный срок нам предстояла глухая зима. Мы говорили друг другу гадости, грубили, выдумывали методы борьбы, планировали мелкие поражения других, выходили из себя из-за мелких побед. С уверенностью можно предположить, что мы ненавидели друг друга.
Украинский ресторан «Веселка», три утра. Я медленно, но верно влюблялась в еду стран Восточного блока, отчасти потому, что, наконец, до меня дошло, что я живу в городе, некогда служившем домом для иммигрантов не из теплой Азии, а из стран бесконечного холода. Но главным образом потому, что кормили там дешево, а Джейк ненавидел тратиться на еду.
Перед нами миски борща, это вам не процеженный бульон, нет, это мускулистый суп цвета мадженты, в котором стоит ложка. Вареники с хреном и сметаной. Из вареных голубцов со сметаной и хреном сок сочится в томатную подливу. Вот как кормят зимние души.
Когда я назвала Джейка марксистом, он ответил, что я не понимаю смысла этого слова. Когда я назвала его пролетарием, он рассмеялся. Когда я нащупывала дыры в его шерстяном пальто, мешковато свисавшем ему до колен, когда я указывала на просящие каши ботинки, он смеялся. Часы моей жизни, которые безвозвратно ушли в те едкие, неподслащенные февральские дни на попытки его рассмешить.
– Я тебе бурку куплю, – сказала я, и он рассмеялся снова.
