Гении хреновы.
Еще метель будет, даже сильнее этой.
Опять?
А потом меня стошнило.
Когда уговоришь себя, что это съедобно, полюбишь. Анчоусы, копытца, террины из свиных голов, сардины, макрель, молоки морских ежей, конфи и муссы из печени. Как только признаешь, что хочешь, чтобы еда была квинтэссенцией или лучшей версией себя самой – как только признаешь, что вкусы твое божество, – остальное придет само собой. Я начала все подсаливать. На языке у меня появились мозоли и потертости. Мне хотелось, чтобы рыба была на вкус рыбной, но чтобы рыбность увеличилась тысячекратно. Эдакая рыба на спидах. Мне повезло, что я никогда не пробовала спиды или крэк.
– Пти-Ви-онь-е. Ударение на последнем слоге.
Я не собиралась поправлять Хизер. Я просто доливала воду на Тридцатом столе и услышала, как она запнулась. Это же азы: надо говорить, не переставая, пока откупориваешь бутылку вина. Вне зависимости от навыков или подготовки этот момент – необходимая пауза в обслуживании, которое обычно строится на быстрой подаче и ловком выносе посуды. Но когда у тебя в руках бутылка, все взгляды устремлены на тебя – скучающие, выжидательные. Остается лишь заполнять пустоту.
Хизер сумела очаровать гостей и – довольно ловко, на мой взгляд – отвлечь их от калифорнийского шардоне, которое они просили, ради белого из долины Роны. Оно имело бы сходную тягучесть и тяжесть, нотки миндаля, но без маслянистой ванильной доминанты, как у передержанного в дубе шардоне. В презентации Хизер были все признаки идеального сервиса. Гости ей доверились, и за доверие она вознаградила их толикой сведений, открыв им досле неизвестную вкусовую тайну. До конца недели они теперь смогут спрашивать друзей, знают ли те, что в долине Роны производят в небольших количествах белое вино. «Белое вино с Роны?» – будут переспрашивать их друзья-снобы. «Да, вы слышали про «Шато-де-Пап-Блан»? Нет?» И гости станут дословно повторять друзьям то, что сказала им Хизер: «Вино не слишком известное, своего рода секрет…»
Мы произносили сходные речи про белые из Бордо, Риохи, любого региона, славящегося престижными шато красных вин. И умудренно и сдержанно кивали в ответ на удивление гостей. Что вина дорогие и увеличивают сумму чека – всего лишь бонус, но остальное правда до последнего слова: эти белые были богатыми и недооцененными.
Когда Хизер наливала мужчине на Первой позиции, женщина с фигурой, как поднявшееся суфле, спросила, какой там точно сорт винограда. Хизер начала уверенно, назвав «Русанн» и «Марсанн», но это были легкие. Она запнулась. Она посмотрела в потолок. Над столом повисло, сгущалось грозовой тучей напряжение.
– «Вионье», – сказала я, сделав ударение на последнем слоге.
«Ви-он-ье». Вот как слово отпечаталось у меня в голове, когда Симона меня ему учила. Сам зал словно бы мне подмингул, лампы загорелись ярче.
– Знаете, – сказала я, набирая в грудь побольше воздуху, – в шестидесятых годах считалось, этот сорт даже упоминания не стоит. После филоксеры в девятнадцатом веке никто во Франции не хотел заново его высаживать. Это такой… – Я потерла пальцы друг о друга, подбирая верное слово, – капризный сорт.
Воображаемое гуденье печатаемых тикетов, звон бокалов в баре. Мне не хотелось продолжать, но меня уже подхватило и понесло, – я прониклась ощущением собственничества, которое приходит, когда гости совершенно тебе подчинены.
– Но его начали высаживать в Калифорнии, по всему Центральном побережью, а потом люди вдруг сказали: «Погодите-ка, что это за невероятно ароматное вино?» А французы, сами знаете, каковы французы, заявили: «Наше, конечно».
Гости похмыкали. Тетка на Второй позиции сунула нос в бокал и покачала вино. Подавшись к ней, я произнесла:
– Я вечно улавливаю жасмин. Вот каким я его запомнила.
– Я чувствую жасмин! – воскликнула она своей соседке на Третьей позиции.
Я это запомнила – восторг полученного откровения.
От напряженного взгляда Хизер я отмахнулась пожатием плеч. Точно это была удачная догадка. Я пошла наполнить кувшин, а про себя подумала: «Какого черта? Я-то училась. Догоняй».
Самая серая, размытая, кошмарная погода. В канализационных решетках собирается ледяная жижа, на крышках люков набухают ледяные озера, на лицах смешались сопли и слезы, воздух – как сверло в голову. Когда это кончится? Что дальше?
А вышло так: он спросил – довольно неуклюже и в первый раз, – не хочу ли я вместе позавтракать. Никому из нас в тот день не надо было на работу, и я всегда хотела завтракать. На улице слишком холодно, чтобы разговаривать, мои губы – как мраморные плиты.
