– Знаешь, сахарок, тебе лучше считать, что Джейк трахал всех подряд. Где твой нарзанник?
– И когда же ты, Саша, начнешь за меня радоваться? И вообще у меня нет при себе нарзанника.
– Ух ты, смотрите-ка, кто повзрослел! – Достав собственный нож-нарзанник, он поддел горку и протянул мне. – Знаешь, а ведь ты из самых отпетых. Ты хочешь выйти замуж за художника и жить в нищете, но вот увидишь, через лет пять запоешь по-другому, мол, Джейк-дорогуша, а нам обязательно каждый вечер есть лапшу-рамен? Ты девка пробивная, но мне ты лапши не навешаешь, я тебя насквозь вижу.
Кокаин послужил освещением, расцветил захудалый туалет. Наше отражение в зеркале походило на фотографию. Мне было очевидно, что это просто игра. Боже, до какой же степени я воспринимала себя всерьез – просто курам на смех!
– Как же тут темно, Саша! Вы все, ребята, вообще такие темные. И как вы сами этого не видите?
– Ха, беби-монстр, так выведи меня на свет!
– Да я про то, что необязательно, чтобы так все кончилось.
Я проверила, не осталось ли у него на крыльях носа частичек кокаина, и запрокинула голову, чтобы он осмотрел меня. Он смахнул что-то с моего носа, а я схватила его за уши и расцеловала в обе щеки.
– Это же не матушка Россия. Это Америка. Мы верим в счастливый конец.
– Вот погоди, дай найду телефон, позвоню маме! Господи, мать его, Иисусе, ничего смешнее в жизни не слышал!
Наступили и потянулись голодные дни «фермерской кухни». Администрация по мере сил раздвигала рамки значения слова «местный»: появились сезонные мягкопанцирные крабы, аспарагус из Вирджинии или красные апельсины из Флориды. Гости, повара, да все мы устали от зимы, нам не терпелось вырваться из ее оков. Нет, пока это еще не перешло в весеннюю лихорадку. В душе мы еще не верили в ее скорый приход, но что нам оставалось? Только полагаться на неутешительные обещания календаря.
Внезапно сквозь тучи пробилось солнце. Остановившись посреди улицы, я уставилась на голые ветки, мысленно заставляя их распустить почки. Я только что вышла из Гугенхейма, но к тому времени, как я добралась до станции, тучи снова спеленали солнце. Я чувствовала себя здесь чужой, словно могу кануть в любой из бессчетных забегаловок и бодег или даже станций подземки и тем доказать, что город бездонен.
Поднявшись из подземки у Центрального вокзала, этого капища анонимности и толп, я по указателям нашла «Бар Устрица». Меня толкнул странный порыв, Джейк ведь обещал, что сам сводит меня, ведь это его любимый бар. Не знаю, может, Кандинский с Кее на меня так подействовали, но я ощущала какую-то оторванность от собственной жизни, а потому решила не дожидаться Джейка. Сколько бы ни заверяла меня Симона, что, мол, это бабушкины сказки, во мне четко засело убеждение, что устрицы полагается есть только в месяцы, в названии которых есть буква «р». Или, может, дело было в надвигающемся тепле, в утрате промозглых месяцев с «р», но я вдруг поняла, что мне обязательно надо пойти туда на ланч.
Мне удалось занять последнее свободное место за низкой стойкой в зальчике с выложенным плиткой сводчатым потолком. На всякий случай я захватила с собой книгу, но сейчас смотрела в потолок, вдыхала бархатистый запах моллюсков и масла, наблюдала за официантами и уборщиками, потом смотрела на гостей, и постепенно до меня дошло, насколько сильно я выделяюсь в этом месте. У меня не было ничего общего с пиджаками и их «блэкбери» и перерывами на ланч. Я была тут своей, но не из-за возраста или одежды. Я была тут своей, потому что говорила на ресторанном языке.
– Прошу прошения, – сказал вдруг мужик рядом со мной.
Он наполовину почти доел свой устричный крем-суп. Он был широкоплечим, с тонкими чертами лица, и я даже задержалась на нем взглядом, потому что глаза у него были голубые. Вместо ответа я подняла в ответ брови.
– У вас знакомое лицо.
– Вот как? – Я снова вернулась взглядом к меню.
– Я подумал, подруга подруги.
– У вас есть подруга, похожая на меня?
Пришла официантка и молча встала передо мной, держа наготове блокнот и карандаш.
– Можно мне для начала шесть «бьюсолей» и шесть «фэнни бей»? А после я… – Я перелистнула меню и быстро пробежала глазами строчки, не желая тратить ее время. – У вас есть шабли по бокалу, да? На ваш выбор.
Кивнув, она ушла, а я выудила из сумочки книгу.
– Так вы актриса? Так и знал, что я вас где-то видел.
– Я официантка. У меня типичное лицо.
– Вы собираетесь съесть все эти устрицы одна? – улыбнулся он.
– И не только их.
Я вздохнула. Профессиональное заболевание, а может, просто черта моего характера – что я чересчур доброжелательна с незнакомыми людьми. На перекрестках, в барах, в очереди я чувствовала, что мой долг улаживать конфликты и развлекать, словно я все еще на смене. Я просто не умела отшивать людей. Я раскрыла книгу. Не было ни малейшего шанса, что он знает, что это за книга, но я все равно держала ее так, чтобы он не видел.
– Что вы читаете?
