– Потому что ты любишь Симону?
– Конечно, я ее люблю. Но это еще не причина вешать фотографию.
– Я думаю, это самая веская причина делать множество вещей, – осторожно выговорила я.
– Ты же знаешь. – Он погасил сигарету и притянул меня себе на грудь. – У нас с ней не так. Ты сама это знаешь.
Он меня отвлекал, он знал, что его шея меня отвлекает, что его руки, скользящие по моим бедрам, меня отвлекают.
– А было когда-нибудь так? – Я попробовала разглядеть его глаза. – Симона не уродка.
– Да, она недурна.
– Джейк…
– Нет.
– Ну так почему?
Он хмыкнул и встал, колени у него хрустнули. Задумчиво посмотрев на полки, он достал «О душе» Аристотеля. Из книги выпала старая цветная фотография. Подобрав ее, он бросил ее мне на колени и перепрыгнул через меня назад в кровать. Женщина с распушенными золотыми волосами улыбалась, держа на руках младенца, который строго смотрел в камеру.
– Это моя мама.
– О, – сказала я, – они похожи.
– А то. У всех свое дерьмо. У меня Симона. Знаю, сторонним людям трудно понять. Но что есть, то есть. Когда мама умерла, она практически к нам переехала. Ей было всего пятнадцать, но она меня вырастила – на собственной долбаный беспорядочный лад.
Я не отреагировала, я переваривала информацию, и она укладывалась в пазл. Без матери. Целый город сирот. Я снова посмотрела на фотографию Симоны. Что я бы отдала, чтобы кто-то пришел и обо мне заботился? Я коснулась лица младенца на фотографии с мамой. Непроницаемые глаза, пронизывающий взгляд.
– Ты уже тогда выглядел не слишком радостным.
– Меня мало что радует.
– Сколько тебе было, когда она умерла?
– Восемь.
– Как? То есть как она умерла?
Я потянулась к нему. Я ногтями провела по его татуировкам, опустила веки, подушечками пальцев ощутила бугорки в его татуировке ключа и подумала про Симону, которая лежит, завернувшись в простыни, – одна. Что же это за странная история? Почему его татуировка выглядит так, словно кожа ее отвергла? И почему ее татуировка выглядит так, словно ушла слишком глубоко? Его дыхание стало прерывистым.
– Приятно, – сказал он. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем он продолжил: – Симона сказала, что моя мать была русалкой и что судьбой ей было предначертано вернуться в океан, потому что там ее настоящий дом, и что однажды мы с ней тоже туда вернемся. Моя мама уплыла… Думаю, я и тогда знал, что к чему. Став старше, я нашел газеты, узнал, что значит утонуть. Но когда ты меня спросила, моей первой мыслью было, что она уплыла и вернулась домой. Смешно, правда? То, как мы не можем отучиться от чего-то, хотя и знаем, что это неправда.
Я перекатилась на него, наши тела дышали в унисон. Я думала, что скажу уйму взрослых вещей… Я тоже лишилась матери. Думаю, было бы тяжелее, если бы она вообще у меня была, если бы я ее помнила. Я знаю, как трудно доверять другим людям, но главным образом себе самой, потому что никто не учил тебя, как это делать. Я знаю, что когда теряешь кого-то из родителей, часть тебя остается там, в мгновении, когда тебя бросили. Я подумала сказать: «Я знаю, что ты тоже в меня влюбляешься». Но произнесла я:
– Я сказала кое-кому, что ты мой парень.
– Кому?
– Какому-то типу, который со мной заигрывал.
– Кто? Где?
– Просто какой-то тип.
Я никогда не видела, чтобы он ревновал, – ну, может, за вычетом того раза, когда зашел разговор о дружбе Симоны с Говардом. Но сейчас вдруг в его голос закралась ярость.
– Просто какой-то прикинутый тип в «Баре Устрица» у Центрального вокзала. Он хотел есть со мной устриц.
– Ты поехала на Центральный вокзал? Без меня?
– Ты злишься или поражен?
– Раздражен и заинтригован. И какие впечатления?
– Сущая магия, я подумала, нам стоит вместе сходить…
– Нет, какие ощущения, когда сказала тому типу, что у тебя есть парень?
– А…
Что я почувствовала? Почувствовала, что это… возможно… потенциально… правда.
– Не знаю. То есть после этого он оставил меня в покое. Так что было… хорошо.
Мы посмотрели друг на друга, я никак не могла пристроить голову поудобнее на подушке, мне хотелось отмотать время вспять. Я была в ужасе.
– А ты что чувствуешь?
– Я не слишком-то люблю ярлыки. А ты их любишь?
– Я не о ярлыках пытаюсь поговорить.
– Но я скажу…
Его руки снова нашли меня. Он провел под моими грудями. Он обвел округлую часть моего живота. Он провел по моим бедрам. Я смотрела на его кольца.
– Я не хочу, чтобы ты ела устрицы с кем-то еще.
– Правда?
– Да. Мне нравится, когда ты моя. – Он толкнул меня на спину, и моя голова глухо ударилась о стену. – А теперь можно задать тебе серьезный вопрос?
– Да, – сказала я, задыхаясь.
– Что должен сделать мужик, чтобы получить минет поутру?
– Сейчас середина ночи.
– Я вижу три солнечных луча вон там, на стене.
– Это от неоновой вывески на той стороне улицы.
Он держал мои запястья у меня над головой. Он потерся губами и подбородком о мои груди.
– Дай-ка подумать, – сказала я. – Свои восемь с половиной минут ласк я получила. Выслушала монолог чуткого мужчины. Богемное «никаких ярлыков» – тоже ставим галочку. Поэтому, наверное, мне нужно только…
– Что еще, черт побери?
– Знамение, – сказала я, встречаясь с ним взглядом.
