В Багдаде мы патрулируем улицы, где живут местные. Иногда люди подходят к нам, хотят пожать руку. Некоторые говорят по-английски. Благодарят нас. За то, что избавили от тирана. Спрашивают, надолго ли мы здесь. Но никто нам не улыбается, я заметил. Я не хотел бы задерживаться здесь дольше, чем необходимо.
В Кербеле я превратилась в наблюдателя. Наблюдала за остальными, присоединяясь по необходимости, изо всех сил старалась слиться с морем черных колышущихся одежд. Из уличных репродукторов раздавались звуки траурных молитв и арабских мелодий, перемежаемые светскими объявлениями. Мы пробирались сквозь толпы людей, и отовсюду неслась декламация — на арабском, урду, фарси и даже английском.
Во все святые места вход для мужчин и женщин был раздельный.
— Это что-то новенькое, — удивился Садиг. — До войны мужчины и женщины поклонялись святыням вместе.
Мы были вынуждены проходить через четыре, пять, иногда шесть контрольных пунктов, каждого из нас обыскивали и проверяли металлоискателем. Система была прекрасно организована. У входа мы разувались. Внутри и снаружи усыпальниц было очень чисто и красиво, мраморные полы покрыты роскошными коврами. Наш отель, «Баитул Салам», «Обитель Мира», находился как раз напротив главной святыни — златокупольной мечети Имама Хусейна.
— Отель совсем новый, — говорил Садиг. — Здесь вообще много новых зданий, все быстро развивается. По крайней мере, по соседству со святынями. Не представляете, какая нищета тут царила прежде. Даже я, хотя сам родом из Пакистана и вроде бы привык лицезреть нищету, бывал ошеломлен. Повсюду, куда ни глянь, дети тянут ручонки за подаянием. Да и взрослые. Не говоря уже о бездомных и нищих. Я понимаю, что имеют в виду наши переводчики, гиды и таксисты. Тотальный дефицит породил в стране немыслимый уровень бедности.
Мы раздаем конфеты детям. Они милые и шустрые. Но некоторые очень грязные. Они крутятся рядом с нами во время патрулирования. Получив конфету, тут же срывают обертку и жадно съедают лакомство, будто давно ничего не ели. Я раздал все свои запасы «Хершис» — шоколадки растаяли и совсем потеряли форму. Придется перейти на твердые карамельки. Попрошу маму прислать побольше. Есть у нас взвод, мы прозвали его Взвод Тупоголовых, этим парням не нравится, что мы угощаем детей сладостями.
Они не любят, когда детишки крутятся поблизости. По правде говоря, сержант Диксон тоже не особенно это одобряет. Таскает с собой дезинфицирующую жидкость и бесконечно протирает руки, да еще нам сует всякий раз, как ребятишки осмелятся дотронуться, — думает, что дети переносят микробы и мы обязательно заразимся. Но он хотя бы не орет на детей, как наши Тупоголовые. Вспоминаю, как мы ездили в Африку с Бабушкой Фэйт. Как мыли там ноги детям. Из нашего сержанта, пожалуй, не вышло бы миссионера. Кстати, мы узнали, что в Багдаде есть детский приют, организованный монахинями — иракскими христианками. Стараемся навещать их хотя бы раз в неделю. Большинство детей там — инвалиды, брошенные родителями. Здорово просто поиграть с малышами, которые не смотрят на тебя как на чужака.
