Сладкая горечь слез полностью

Все три дня в Кербеле мы поднимались до рассвета и шли в мечеть Хусейна на утреннюю молитву. Через огромные, украшенные геометрическим орнаментом ворота входили во внутренний двор. Скромные зеленые росписи ограды практически терялись на фоне ослепительно голубых фризов главного здания. Я делала то же, что и остальные, — во время утренней молитвы и прочих — стояла в ряду одетых в черное женщин, склонялась в поклоне, касаясь лбом земли, но повторяла мысленно не строки из Корана, которые читали остальные, а Молитву Грешника — как в былые времена в нашей церкви, в Гарден-Хилл. Навострив уши, я прислушивалась к тексту, что звучал здесь повсюду, — нечто вроде приветствия, со множеством знакомых имен — Адам, Ной, Авраам, Иисус, которого называли Дух Божий. После утренней молитвы мы возвращались в отель завтракать, а потом посещали другие святыни города, главной из которых была мечеть Аббаса, брата Имама Хусейна. Кроме того, в Кербеле воздвигнуты усыпальницы для каждого мученика Кербелы, и их тоже следовало навестить. По возвращении в отель, ближе к обеду, большинство паломников совершали короткую молитву, немного отдыхали, а затем отправлялись к вечернему намазу, за которым следовал очередной цикл посещения святых мест, теперь уже чудесно подсвеченных на фоне ночного неба.

Внутри мавзолеев помещены саркофаги, окованные золотыми и серебряными пластинами; паломники обходят вокруг них, благоговейно прикасаясь, прикладываются губами, потирают тряпочками, которые увезут с собой в качестве своеобразного духовного сувенира.

В день Челум, или Арбаин, в городе было не протолкнуться. Выйдя из отеля, словно оказывался в городской пробке в час пик. День начался с грохота барабанов на улицах, сигнализировавшего начало процессий.

— Это не похоже на шествия в Пакистане, — уточнил накануне Садиг. — Здесь принято воспроизводить сцены битвы, например.

Я видела, как под барабанный бой взмывают в воздух мечи, как мужчины колотят себя руками, цепями, ножами — настоящими, остро заточенными. Жутко и отвратительно. Я поняла, почему Садиг рухнул в обморок, став в детстве свидетелем подобных сцен. Паломники из нашей группы стояли на обочине, под пальмами, и наблюдали это как туристы — рыбешки в человеческой реке, черно-белой процессии единомышленников, с проблескивающими вкраплениями красного и зеленого — цвета флагов и транспарантов, вздымавшихся высоко на фоне песчаника, из которого, казалось, построено все в Ираке. Я смотрела на потоки крови, льющиеся по асфальту, и никак не могла отвести глаз от этого зрелища.

— Ты собираешься в этом участвовать? — спросила я Садига.

— Нет, — покачал он головой. — Я сдаю кровь. Как нормальный образованный взрослый человек.

— Ты в порядке, Джо? — тихонько шепнула мне Дина. — Это все тебе, наверное, кажется странным. Мягко говоря. Даже мне не по себе. Представляю, что ты думаешь и чувствуешь.

— Да, странно все это. Но я в порядке. Я… открыта ко всему. Понимаешь, о чем я?

Она кивнула в ответ.

Я разговаривала, а взглядом следила за мужчинами, смывавшими кровь за процессией, готовя улицу к следующему шествию.

Мы патрулировали в квартале Дора, когда все это случилось.

Глупая, совершенно идиотская ошибка. Из тех, что вообще не приходят в голову. Как можно забыть поставить на предохранитель заряженное оружие. Но Фоли забыл. И его М-16 выстрелила, убив ребенка, игравшего на улице перед домом. Фоли шел за сержантом Диксоном, а мы с Филипсом — по другой стороне улицы. Мальчишка бежал в нашу сторону — наверное, за конфетами. На вид ему было лет восемь-девять. Сразу подбежал Док, подхватил голову ребенка, уложил себе на колени, попытался что-то сделать. Отец мальчика выскочил из ворот, как только прозвучал выстрел. Увидел, как Док пытается оживить его сына, остановился и все кричал: «Аллах! Аллах!»