Он принёс мне всё. Каждый чёртов предмет. И тогда я понял, как сильно ему насрать на учёбу. Он даже не знал, что по литературе, например, уроков не задавали. Казалось, я мог разрисовать каракулями поля на тетрадях, ему было бы всё равно. Но я был бы не я, если бы поступил так.
Я украл со стола библиотекаря пачку стикеров с его разрешения и оттянулся по полной. Я выполнял домашку, но сверху клеил бумажку с комментарием.
Первым делом я открыл тетрадку по языку, приклеил стикер и написал: “А смысл? Ты всё равно читать не умеешь”.
В тетради по иностранному написал то же самое, только на иностранном.
В тетради по истории, я схематично нарисовал Кеннета в килте и с беретом на голове, а из задницы торчала волынка.
В тетради по географии набросал карту Великобритании, отметил звёздочкой Шотландию и подписал: “Там тебе и место”.
На этом моё чувство юмора иссякло, но желание комментировать осталось. Тем более, что теперь я делал интересные мне предметы: математику и естественные науки. Тогда на бумажках я стал писать пояснения к решённым примерам, типа: “Здесь по теореме Пифагора”, “Третий закон термодинамики”, “Радикал – это частица со свободными электронами, не путай с ионами, у них есть заряд, а у радикалов – нет” и всё в таком духе. К концу так разошёлся, что не заметил как библиотека опустела, а глаза предательски начали закрываться.
Домой вернулся как обычно поздно, тихонько положил на тумбочку Кеннета все его тетрадки, тот уже, наверное, седьмой сон видел, и бегом залез в постель. Под подушкой обнаружилась очередная взятка, но в этот раз я себя пересилил и съел только половину.
С утра всё было как обычно, вот только на выходе из общей спальни, глаз зацепился за урну. Я даже и понять не мог сначала почему, но потом заметил знакомые желтые бумажки, скомканные на дне корзины. Все до единой. В сердце кольнуло обидой. Ну да, может с волынкой я и перегнул палку, но большинство же было с полезной информацией. Я закусил губу и поплёлся в учебный корпус, твёрдо решив с этим покончить.
День шёл своим чередом: заспанные лица на математике, окаменевший Пол на биологии, приколы за завтраком от Арчи и Ричи – в этот раз они переворачивали тарелки с кашей над головой одноклассников и дико ржали с того, что она не падала, хотя это не помешало им её после этого съесть – и астрономические шуточки. А потом произошло что-то поистине невероятное. Мы сидели на химии. Я внимательно слушал преподавателя, Кеннет, уперевшись лбом об парту, закономерно посапывал, и вдруг учитель не выдержал.
– Кеннет! – рявкнул он.
Тот поднялся по струнке и на одном дыхании выдал:
– Радикал – это частица со свободными электронами, не путай с ионами, у них есть заряд, а у радикалов – нет.
Все в шоке уставились на парня. Особенно я и препод по химии. Я медленно покрывался пятнами, а мужчина всплеснул руками:
– О боже, Кеннет…
– Что? – огрызнулся тот, – я снова на второй год не останусь.
Учитель быстро потупил взгляд и продолжил урок. У меня же, отчего-то, на душе потеплело. Я даже мысленно не матерился во время физкультуры. Он читал их. Потом я понял, что он и рисунок видел скорее всего.
Вечером он снова принёс тетради, не говоря ни слова. Я всё сделал, на этот раз, правда, ограничился только полезными комментариями, а ночью обнаружил не одну плитку, а целых две. На одной из которых тоже был прикреплен стикер и написано: “За художественный талант”. Всё-таки видел.
Так и продолжалось до конца семестра. Никто из нас не обманывался насчет наших взаимоотношений. Я прекрасно понимал, что Кеннет меня только использует, зная слабое место. Но, казалось, получив желаемое, он меньше начал за мной следить. Я подумал, что с самого начала это и был его план – выведать секрет и эксплуатировать меня, а значит теперь искать новый он уже не станет.
В день экзаменов он гордо показывал всем свой табель успеваемости с тройками, а я мысленно прибавлял эти три балла к своим пяти.
На каникулы я уезжал из академии с небольшим налётом грусти, я хоть и жутко соскучился по папе, но покидать это место, пусть и на пару недель, совсем не хотелось. Парни приняли меня как родного, пусть я и старательно напоминал им наши различия. В день отъезда кто-то то и дело порывался меня обнять, но Арчи и Ричи стояли на страже моего личного пространства, то и дело разряжая неловкость своими шуточками.
Дома я подскакивал ни свет ни заря, как и привык в академии, чем жутко бесил папу, ведь у того тоже были каникулы, а он так хотел выспаться. Но дольше пяти минут он злиться на меня не умел. За мои месяцы в вузе он явно свыкся с мыслью о том, что я теперь учился именно там, и просил рассказать каждую деталь, видя, как мне приятно было это делать.
– Ну, а мальчики тебе какие-нибудь нравятся? – спросил он однажды за завтраком. Я от такого аж чаем захлебнулся.
– Пап, ты чего, с дуба рухнул? Не нравятся мне никакие мальчики.
– Прямо-таки ни одного? – прищурился папа.
