С каждым ударом Дрибница входил в раж. Разум помутился, он перестал соображать, что делает, контролировать себя. Он был зол, он был взбешен. Перед глазами стоял старый хрыч Мамбаев и твердил, закатив узенькие глазки: "Вах, вах, как сладко вставлять в чужую беременную бабу!" Любка, шлюха беспутная, залетела неизвестно от кого — ведь обслуживала, сука, не меньше дюжины мужиков, а он дал тому выблядку свою фамилию! Теперь другая шалава хочет навязать ему свое отродье! Не выйдет! Получай, шлендра дешевая, получай!!! Ему уже недостаточно было хлестать ее по щекам. Вся злость его сосредоточилась в районе живота неверной супруги. Бил кулаком, попадая то в живот, то в грудь, то в солнечное сплетение. Когда Таня упала, попинал еще немножко ногами, чтобы знала тварь свое место, а после, чтобы уж совсем унизить и вместе с тем показать, кому она принадлежит вся без остатка, кто в этом доме хозяин, изнасиловал особенно жестоко и грубо, намеренно причиняя мерзавке побольше боли…
Долго на Танины охи и вскрики Дрибница не обращал ни малейшего внимания, пока не увидел ее, покачивающуюся, оставляющую на стене кровавые следы в форме растопыренной пятерни. По ногам несчастной стекали струйки крови. Только тогда пришел в себя, испугался, отвез Таню в больницу.
Всю дорогу она молчала. Иногда теряла сознание, но, придя в себя, опять не произносила ни звука. Даже стонать перестала.
— Девочка моя, ласточка моя, прости меня! Прости, я был не в себе. Клянусь тебе: это никогда больше не повториться! Прости меня, прости, детка. Я так тебя люблю, солнышко мое, потерпи родная, потерпи…
Слезы застилали его глаза. Хорошо, хоть догадался за руль усадить Худого — сам бы в таком состоянии вести не смог. Сидел на заднем сиденье, рядом с Таней, обтирал платком ее взопревший лоб, целовал холодные щеки, и гладил, гладил, гладил:
— Прости меня, девочка моя, прости меня. Я больше не буду, прости, малыш…
Только теперь увидел перед собой не лживое существо женского пола, симбиоз продажной Любки и неверной супруги, а Таню, настоящую, ту, кого любил больше жизни. Только теперь понял, что натворил. Понял и ужаснулся: он потерял и любимую свою девочку с глазами цвета осоки, и их совместное дитя. Боже, каким он был идиотом, как мог сомневаться, что это его ребенок?! Как мог сомневаться в Таниной верности, в ее к нему любви?! Потерял. Он все потерял. Всё и всех. Он потерял долгожданного ребенка. Он потерял Таню. Даже если она выживет — он ее все равно потерял. Навсегда.
— Прости меня, детка! Прости, родная моя! Потерпи еще немножко, потерпи, милая, держись! Я клянусь тебе, клянусь…
Таня лежала в палате люкс. На прикроватной тумбе, на столе, просто на полу — везде стояли букеты, корзины цветов. Рядом почти неотлучно находился Дрибница. Уже три дня он твердил, как заведенный: "Прости меня, девочка, я больше не буду" и никак не мог остановиться. Впрочем, его бесконечное бормотание не мешало Тане, она словно бы и не слышала его. Даже когда глаза ее были открыты, она, казалось, не видела ничего вокруг. Ничего больше не имело значения…
Луиза и Сима навещали подругу ежедневно, мать приходила дважды в день. Все что-то говорили, пытались успокоить, приободрить болящую. Зачем? Она и так была абсолютно спокойна. И в некотором смысле даже бодра. В очень узком смысле. Она была бодра… мысленно.
Каждую минуту, свободную ото сна, Таня твердила про себя одно и то же: "Я отомщу… Я непременно отомщу всем вам". И выстраивала в мыслях монологи, словно заранее оправдывая все свои будущие действия: