Сегодня я долго спал. Этому тоже меня научила Джулия. На террасу я вышел поздно, в начале десятого. Джулия с детьми уже встали. Над пляжем разносился смех, не оставив и следа от былой тишины. Но к прошлому меня не тянуло. Теперь я приезжал сюда не за душевным равновесием и чем-то прекрасным. Покой в душе я обрёл, когда в моей жизни появилась Джулия. И для этого мне вовсе не обязательно было ехать за сотни миль в дом на берегу океана. Сейчас достаточно было просто вернуться домой, к жене. Она так прекрасна, что никаких слов не хватит, чтобы ее описать. Прекрасна и душой, и телом.
Закрыв глаза, я подставил лицо утренним лучам солнца. Многие аспекты моей жизни так и остались в тени жестокости, но мой дом стал для меня светлым убежищем.
– Любимый, иди к нам! – позвала Джулия.
Я посмотрел на нее. Одной рукой она укачивала нашего двухмесячного сына, а другой придерживала огромную шляпу, которая так и норовила слететь. Ветер беспощадно трепал это убожество у неё на голове. Я уже спокойно воспринимал ее странную манеру одеваться, но некоторые вещи сводили меня с ума.
– Любимый? – Это слово не просто ласковое обращение, невзначай слетевшее с губ Джулии. Она вкладывала в него смысл каждый раз, когда его произносила.
Джулия сама была воплощением любви, это
Я пошёл к ней навстречу. К босым ступням прилипал песок. Симона с Даниэле резвились в холодной воде, играли в догонялки и хохотали. Хоть для конца октября было довольно тепло, но вода уже остыла. В Филадельфии такие минуты беззаботного ребячества для Даниэле были редкостью. Ему двенадцать, скоро исполнится тринадцать, и остается чуть больше года до того, как он станет членом мафии. В день, когда ему исполнится четырнадцать, он пройдёт церемонию посвящения.
Он мазнул по мне взглядом, улыбнулся, но в этот момент Симона плеснула ему в лицо водой, и он снова бросился ее догонять. Подойдя к Джулии, одной рукой я приобнял ее за талию и притянул к себе, а другой взял ее ладонь, удерживающую шляпу. Первый же порыв ветра унес шляпу и погнал прочь, пока вдалеке не мелькнул в последний раз ядовито-желтый подсолнух.
Джулия с возмущением воззрилась на меня.
– Ты это специально сделал.
Я поцеловал ее, и она растаяла в моих объятиях. Джулия протянула мне Габриэле, и мой сын уставился на меня моими синими глазами. Мою гордость тешило наше с ним физическое сходство, но не меньшую гордость я испытывал за Симону и Даниэле, когда у них получалось то, чему я их учил – та же игра в бильярд. Они оба в ней преуспели. А любил я всех своих троих детей одинаково.
– У меня ещё такие шляпы есть, – язвительно заметила она.
– Я знаю. И уже смирился с твоей любовью к подсолнухам. – Джулия посадила несколько этих гигантов у нас в саду. То место, где прежде была опрятная ухоженная лужайка, сейчас усыпано игрушками детей и Лулу, заросла полевыми цветами и этими желтыми чудовищами. – Ты превратила мою жизнь в хаос.
– Но тебе же нравится этот хаос.
Даниэле с Симоной продолжили свой забег на берегу. Лулу сорвалась с места и с громким лаем бросилась вдогонку за ними. Сегодня весь пол в доме будет усыпан песком. Раньше это могло бы меня разозлить.
– Очень. Мне наша жизнь нравится больше всего на свете. На мой взгляд, она идеальна.
Джулия поцеловала меня в грудь, туда, где билось мое сердце, а затем лобик Габриэля.
– Мы сами сделали ее такой. И каждый день делаем всё для того, чтобы и дальше жить счастливо. Счастье – это выбор.
Я бы не сказал, что это утверждение справедливо для всех, но для меня – однозначно, особенно с тех пор как, в мою жизнь вошла Джулия. Она продолжала каждый день рисовать, даже ходила на курсы живописи, чтобы повысить своё мастерство. На одном из занятий преподаватель дал задание нарисовать картину, которая бы отражала счастье.
И Джулия нарисовала наших детей, Лулу и меня на прогулке по побережью.
В действительности все оказалось так просто! Каждый раз, когда я заглядывал в бумажник и видел фотографию Джулии и нашей маленькой семьи, лишь одно чувство наполняло мое сердце: счастье.
Обычно я всеми силами стараюсь их избегать, потому что боюсь, что обязательно забуду кого-нибудь упомянуть. Тем не менее, я чувствую, что пришло время сказать спасибо.
Мой муж вечно твердит, что я выражаю эмоции еще хуже, чем он, и если бы вы его знали (я частенько зову его «айсберг»), тогда бы поняли, как плохо у меня с этим делом. Возможно, это потому, что авторы большую часть времени проводят за разговорами с самими собой, чем с внешним миром, и я так часто мысленно произношу слова благодарности, что убеждена в том, что действительно сказала их вслух. Эмоции посерьёзнее выразить для меня ещё сложнее, поэтому я просто этого не делаю.
