Но мне стало резко не до них. В тот момент я понял, что единственное свободное место в аудитории находится рядом со мной. Это поняла и Грейнджер. Вздернув подбородок, она прошла мимо посмеивающихся студентов и, подойдя, тихо спросила:
— Тут свободно?
— Садись, если не боишься Авады, пущенной в тебя под столом, — огрызнулся я.
Она присела на самый край скамьи и стала доставать из сумки учебники. Урок продолжался, и Гермиона потеряла ко мне всякий интерес. Мы слушали МакГонагалл и записывали скучнейшую лекцию, как вдруг у Грейнджер с треском сломалось перо. Тихо чертыхаясь, девушка полезла в свою бесформенную сумку, чтобы достать запасное. Но и оно оказалось сломанным.
Усмехнувшись, я все же протягиваю ей свое, с золотым наконечником:
— Вот, Грейнджер, держи. Это хорошее и оно не сломается. При твоей страсти к учебе нужно покупать перья дороже. Хотя… вряд ли ты можешь себе это позволить.
Во взгляде неприязнь, но желание учиться берет верх в ее поединке с собой, и она протягивает руку, чтобы забрать предложенное.
И в тот момент, когда ее пальцы коснулись опахала, меня пронзила резкая горячая боль… исходившая от кольца. Это было столь неожиданно и чувствительно, что я, отдернув руку, невольно вскрикнул.
МакГонагалл на миг замолчала и вопросительно уставилась на нас:
— Драко, Гермиона, что там у вас происходит?
— Ничего, — краснея, отвечаем мы хором, вызывая у присутствующих смех в голос.
— Минус пять очков Слизерину и Гриффиндору, а после занятия ВЫ, мистер Малфой, и ВЫ, мисс Грейнджер, подойдете ко мне за дополнительными заданиями, — устало молвит профессор и возвращается к уроку. В классе воцаряется тишина, а в моей голове рвутся фейерверки.
Грейнджер… Это Грейнджер!!!
***
Я любил ее всегда, не признаваясь себе в этом. Я любил девочку с кроличьими зубами, терпеливо разыскивающую какую-то жабу по вагону. Я любил Грейнджер, с жаром спорящую со мной, с миром, со всеми. Она отстаивала права эльфов, и я боготворил ее за это, не признаваясь, что и сам бы даровал им свободу. В моем понимании служба эльфов была архаикой, пережитком прошлого, глупостью. Я любил Гермиону в розовом платье, смущенную и растерянную, не имея возможности даже пригласить ее на танец, прикоснуться к ней. Мое сердце наполнялось восторгом, когда я видел прыгающие по плечам кудри и бьющуюся по коленкам сумку, когда она спешила на одно из десятков своих дополнительных занятий, я готов был подхватить и кружить ее на руках, я подхожу к ней раз за разом…
И в каждый из них с моих губ предательски рвется:
— Уйди с дороги, поганое мугродье! — и Мерлин свидетель, я искренне желал, чтобы она ушла с моего пути, была бы стерта с линии жизни на моей ладони. И тогда можно спокойно дышать, вернуться к действительности и, черт возьми, стать счастливым! С другой девушкой, которая действительно разделила бы мои взгляды.
И я в отчаянии оборонялся, нападая на нее, на Поттера, Уизли. Так было всегда, много дней и лет подряд.
Так остается и теперь, когда наши пути скоро должны разойтись. Последний год в школе. И пусть мы больше не вступаем в словесную дуэль при каждой встрече, говоря друг другу обидные слова, но во взгляде ее отчуждение. Гермиона попросту перестала замечать меня. Теперь, когда они прошли такой долгий путь рука об руку со своими дружками, у меня не оставалось ни малейшего шанса. До выпускного экзамена оставались считанные месяцы, а у меня не было даже причины подойти к ней.
Но однажды случилось вот что.
В один из ничем не примечательных вечеров незадолго до Рождества, я просиживал в библиотеке. За окном стояла прекрасная погода, уроков не было, и еще утром большая часть учеников отправилась в Хогсмид, чтобы прогуляться по свежевыпавшему снегу и купить подарки. Я видел в окно, как вместе с другими уходила из замка и Гермиона. Её, в дурацком клетчатом пальто, не перепутаешь ни с кем. Идет, медленно, чуть отстав от остальных, кутается в тяжелый теплый шарф. Что-то в ее образе не давало мне покоя, потому что не было обычным, но что это было, я понять не мог и не придавал этому особенного значения. Отойдя от замка футов на сто, она остановилась и оглянулась. Я увидел ее взгляд: странный, печальный. Она смотрела на окна замка, будто пытаясь кого-то отыскать, но не найдя развернулась и побрела к обогнавшей ее группе студентов.
Как я уже сказал, вечер я коротал за конспектированием одного из старинных фолиантов, выполняя то самое дополнительное задание МакГонагалл и теперь должен был исписать длиннющий пергамент.
Тишина стояла идеальная: ни потрескивания огня в камине, ни сквозняков, блуждающих в холлах школы, не было слышно. Я начинал дремать над своей работой, как вдруг, дверь библиотеки скрипнула. Вздрогнув от неожиданности, я открыл глаза. На пороге появилась Грейнджер.
Лицо ее оставалось очень странным, будто болела она чем-то простудным. Глаза на бледном полотне кожи лихорадочно блестели, по скулам расползались неровные красные пятна. Она то и дело вздрагивала и будто даже всхлипывала. Ступив за порог, она увидела меня и тут же собралась уйти, но я окликнул ее:
