В конце улицы она поворачивает налево, к старой дороге Нгубентша – самому быстрому пути к дому матери. Ей слишком больно, слишком тяжело от отсутствия Симисо, чтобы гулять дальше.
Позже она набрасывается на дом матери, толукути вычищает его сверху донизу, потому что всегда справлялась с болью уборкой. Съежился от возраста дом-коробочка, слиняла на стенах некогда живая краска, разбитое окно заменили толстым прозрачным пластиком, в кухонном шкафу не хватает ящика, стол качается на ножках, вся мебель на разных стадиях обветшания. Но Судьбу утешает, что дом тот же, мебель та же, что и в детстве, – они придают этому месту привязывающее ощущение знакомости. Поэтому она благодарна старому столу из красного дерева на шесть мест, стеклянному шкафу с драгоценным фарфором, низкому журнальному столику и тумбочкам, гардеробу в ее комнате, широкой кровати с изголовьем из металла и дерева – одну ножку уже сменила стопка кирпичей, – своему школьному сундуку.
Благодарна она и целой галерее на стене в гостиной, которую Симисо увешала ее выцветшими фотографиями на разных этапах жизни, – так думает коза, с комом в горле разглядывая старые снимки. Это ты, Судьба, в младенчестве – крепко спишь в коляске в тени персикового дерева. А вот ты на животике – учишься ползать, улыбаешься всеми двумя нижними зубами. А вот бежишь за велосипедом почтальона. А вот ты в фиолетовой форме яслей – стоишь на шине бело-красного фургона мороженщика «Дейриборд». А вот ты в форме первоклассницы. А вот снова ты – играешь в семью, подаешь закуски в крышечках кока-колы: кусочки гуавы, персиков, магавуве и мпупулване, с помидорами и шпинатом, краденными из огорода твоей соседки НаБонги, а твой муж понарошку, Нкане, и вторая жена, Дестелия, сидят на капотах его кирпичных машин. И смотри, вот ты несколько лет спустя – показываешь приз на церемонии: в началке ты всегда была первой по английскому и ндебеле. Вот ты лежишь на полу гостиной МаДаву – смотришь «Тарзана» на самом первом телевизоре во всем квартале. Вот ты и твоя лучшая подруга Тандекиле Мойо – вы не родственницы, но вместе выглядели как две ягодицы; попробуй различи. А вот ты через несколько лет, в седьмом классе, с Тандекиле, Тикаэвой Мазарире, Шелли Кунене, Нонкеба Макелени и Сандрой Гватидзо на экскурсии в Матопо, – смотрите на могилу Сесила Джона Роудса. Вот ты на общей фотографии с принцессой Дианой, когда она посещала вашу школу. Вот ты в «день без формы» – со стрижкой площадкой, улыбаешься заляпанной помадой улыбкой, в своей любимой вискозной рубашке и брюках палаццо. Вот ты в первый год твоих месячных – в этот год друзья прозвали тебя Черной Вдовой, потому что ты всегда носила черное, потому что верила, что, как ни старайся, все равно будет видно и стыдно. И смотри, вот ты разодетая для выпускного вечера, где тебя впервые поцеловал Нкане. А вот ты через несколько лет – заканчиваешь университет. Вот ты на своем первом политическом митинге, где слушала покойного лидера-основателя Оппозиционной партии, хоть мать тебе и запретила – и ты сама не знаешь почему, – иметь дело с политикой.
Она убирается в спальне, когда находит компакт-диск в открытке среди книг – в страшненькой самодельной штучке, расписанной красными и белыми сердечками. Она смеется, вспоминая день, когда сделала открытку на день рождения Симисо после того, как проела все деньги, отложенные на покупку в магазине. Диск без надписи, и она не знает, есть ли на нем что-то. Несет его в гостиную, благодарная, что на тележке под окном все еще гордо стоит древний CD-проигрыватель, как драгоценная реликвия: Симисо – из того поколения, которое просто не расстается с вещами, сколькими бы смертями те уже не умерли. Судьба включает систему, открывает плеер, с силой дует, чтобы внутри не осталось пыли. Вставляет диск, толкает, чтобы он задвинулся, и нажимает «плей».
Она не готова к голосу, что хлещет из реликвии, словно водопад. Ее отбрасывает, и она падает на диван, прижатая могучей силой воды, и сидит, толукути тонет в голосе Бренды Фасси[75], тонет в песне Memeza – это тоже плач из-за пропажи матери, – тонет в прошлом, тонет в настоящем, заполненном отсутствием матери, тонет в будущем, которое, знает она, будет все той кровавой рекой растоптанных надежд, как и уродливое прошлое. Толукути прошлое. Тонет, но не уходит на дно, нет. Потому что голос Бренды Фасси поднимает к безопасности и ставит на твердую почву, звенит, звенит и не прекращает звенеть, пока коза не понимает, что голос звучит уже не из реликвии, а откуда-то еще, и это «откуда-то еще» на самом деле ее горло.