Его напугал внезапный дождь. Его прабабушка умела вызывать дожди, и он узнавал их так же, как другие животные узнают, кто пришел, по одному цокоту копыт, – он знал, что это за дождь. Гукурахунди – да, толукути ранний дождь, смывающий весь сор перед весенними ливнями. Только этот был кровавым, как и все остальное. Отец Народа поднялся и направился в поисках укрытия к дереву со странными плодами, но, к своему удивлению, обнаружил, что, несмотря на густую листву, под ним хлещет точно так же. Других укрытий не было. Потом он увидел, что муравейник разверзся и в него начали уходить мертвые товарищи. Он последовал за ними.
К его удивлению, мир внизу, как и мир наверху, оказался простором с деревьями, травой, цветами, камнями и горами. Бабочки и мертвые товарищи пропали из виду. Толукути его встретила тишина, как внутри пули. Он озирался, пытался сориентироваться, как тут, к своей тревоге, обнаружил, что его окружают окровавленные тела, да, толукути израненные тела, изувеченные тела, порубленные тела. Обугленные тела, побитые тела, изнасилованные тела, кровоточащие тела. Он видел тела беременных самок с разрезанными животами и свисающими эмбрионами. В открытых массовых могилах видел расстрелянные тела. И всюду – кровь, ручьи и ручьи крови. Горячий воздух разил гниющей плотью, звенел от ужаснейших просьб о помощи. Он слышал крики и завывания чистого ужаса, слышал отчаянные молитвы. Шум собрался в такую сокрушительную бурю звука, что, казалось, голова сейчас лопнет.
Отвратительному шуму положил конец оружейный залп. Отец Народа развернулся и прислушался со всем вниманием, со стучащим сердцем. Услышал новые выстрелы, а за ними – неустанный лай псов. А потом примчались своры Защитников в красных беретах, встали в строй, отдали ему честь. Он узнал Пятую бригаду – особое формирование Защитников – и тут же расслабился. Эти псы были сплошь кровь – толукути кровь на форме, кровь на сапогах, кровь на мордах, кровь на клыках, кровь на оружии. Красноглазый командир произвел церемониальный выстрел, и его войска устроили оргию песни и танца: «Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Дикондо! Май ва Ди… Дикондо Ди-и-и-и-и-и-и…» Да, толукути Защитники Революции и Отец Народа плясали, скакали, завывали и визжали в победоносном ликовании, плясали, даже когда полились потоки кровавого дождя, плясали, даже когда вокруг поднялась полноводная красная река, толукути принося все больше тел, тел и тел.
Очнулся он на земле, снова в мире наверху, но по-прежнему в окружении красноты, страшной тишины внутри пули. Почувствовал, что весь промок до нитки, и обнаружил, что залит кровью. Вскочил с устрашающим воплем на ноги, увидев, что вокруг него мертвые лопочущие младенцы.
– Что вам от меня надо? Возвращайтесь, откуда явились, – сказал он, торопливо уходя от малышей прочь.
Вокруг бесконечно тянулась красная земля – просторная, кровавая, кровавая, просторная. Отец Народа бежал рысцой, потом галопом, и страх наполнял его душу. Толукути младенцы взлетели и погнались за ним. Он мчался быстрее поезда – быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, быстрее-быстрее-быстрее, – но кровавая земля только ширилась и продолжала шириться, и казалось Отцу Народа, что он бежит в самое страшное сердце красноты.
Только начав свои долгие прогулки – всяко лучше, чем сидеть дома, зная, что мать где-то там, чувствуя, что мать где-то там из-за нее, – Судьба выходит спозаранку. В этот час на улице всегда запустение, не считая согнувшихся в три погибели самок, хлещущих дворы или фасады домов травяными метлами, потому что так уж безработные домохозяйки тауншипа доказывают свою женственность и завоевывают уважение: толукути ухоженностью дворов, блеском веранд и чистотой домов. Завидев козу, они приостанавливают танец метел, выпрямляются во весь рост и встречают ее ритуальными утренними приветствиями. Они не спрашивают, куда она идет, потому что это жестоко, – все-таки очевидно одинокое дитя Симисо со времен приезда не предлагало им абсолютно ничего, кроме тихого факта присутствия, столь молчаливого, что коза умудрилась избежать всех обычных для вернувшихся расспросов. Никто в тауншипе не мог бы сказать, что знает, почему она уехала так много лет назад, просто исчезла, и куда, и как там жила, поэтому даже лучшие сплетницы Лозикейи – толукути искусницы со столь могучими языками, что им ничего не стоит разговорить труп и вызнать тайны, какие он хотел унести в могилу, – в конце концов махнули рукой и оставили молчаливую козу в покое. Но соседи таки гадают, по-прежнему стоя с травяными метлами у пыльных ног, провожая ее взглядом, пока не исчезнет, долго ли еще продлятся эти прогулки; гадают, не связаны ли они с безумием матери, ведь разве не говорят, что порой безумие – в крови?