Мы уже много раз слышали, как говорит Нкунземняма, но не помним, чтобы этот голос звучал, как израненный. Голос чистого горя. Мы слышим, как он говорит нам, что проделал с бабочками долгий путь из страны мертвых. Мы знаем, что Нкунземняма сам из этой страны, но бабочек до сих пор не видели и не слышали о них – и потому поднимаем глаза к дереву Неханды и уже не сводим взгляд. Мы слышим, как Нкунземняма говорит, что однажды бабочки тоже были животными, как мы, тоже ходили по Джидаде, как мы, пока их не вырезали всего через пару лет после Независимости Джидады. Когда мы это слышим, внутри все переворачивается и подскакивает к груди. Многие знают эту историю или знают о ней, но она слишком тяжела для уст – мы проглотили ее, чтобы она оставалась внутри, где мы храним то, для чего не хватает слов, с чем мы не можем встретиться.
Мы видим, как Симисо падает в объятия дочери, будто мешок маиса. Золотой Масеко и Мтокозиси помогают Судьбе отнести мать на край Эдема, чтобы отдышаться; некоторые истории сбивают животных с ног. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, где справедливость спустя десятки и десятки лет. Мы потупляем очи, мы роняем головы. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, что сталось с их убийцами спустя десятки и десятки лет. Мы с трудом сглатываем. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, проводим ли мы церемонии, чтобы их умилостивить. Мы сглатываем и сглатываем. Мы слышим от Нкунземнямы, что мертвые просят ответить, что выжившие получат за свою боль, за свои утраты. Мы сглатываем, сглатываем. Мы слышим, как Нкунземняма приказывает поднять головы и отвечать за себя. Мы пытаемся, не можем, головы падают. Мы слышим, как Нкунземняма приказывает поднять головы и посмотреть на мертвых. Мы поднимаем головы, но ничего не видим за горячими слезами стыда.
Мы видим, как Нкунземняма с хриплым ревом вскакивает на ноги и взлетает – хвост словно копье в воздухе. Он кружится, кружится и кружится. Мы отшатываемся. Он ревет, ревет и ревет – и Лозикейи дрожит от его мучительного монотонного гнева. Мы ежимся. Барабанщики хлещут, терзают и колотят барабаны, бьют их до лая; мы видим, как Нкунземняма бросается на них, останавливается, едва не размазав одного. Мы ежимся. Гого Мойо читает хвалебные имена предков, и мы распеваем их вместе с ней. Услышав свои хвалебные имена, целую генеалогию до самых корней его клана, бык успокаивается. Мы видим, как он отступает: медленно-медленно-медленно-медленно-медленно; его рокот понижается до низкого гортанного ворчания. Мы видим, как он садится и раскачивается взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, хлеща по земле хвостом. Потом видим, как он замирает, буря иссякает. Мы выдыхаем.
Уходит Нкунземняма внезапно, быстро и не прощаясь. Мы бросаем взгляд на дерево Неханды – и бабочки тоже пропали. Барабанщики выбивают спокойный ритм, чтобы помочь Герцогине обрести дорогу домой из края духов. Мы видим, как медиум извивается и корчится, словно освобождается из страшной хватки. Мы видим, как сосредоточиваются ее бегающие глаза, словно она потеряна, словно проснулась не в той стране. Мы видим, как Герцогиня шатко встает на ноги, совершенно выжатая, словно только что спустилась с самой высокой горы. Она не обращает на нас внимания – возможно, вовсе не замечает ничего вокруг. Барабаны затихают, все тише-тише-тише-тише-тише, как биение крыльев бабочки. Мы видим, как Гого Мойо накрывает плечи Герцогини белой тканью и с ассистенткой уводит ее в дом. Мы стоим, провожая их взглядами, когда небо вдруг темнеет от самой большой стаи птиц, когда-либо пролетавшей над Лозикейи, и затем, не успеваем мы спросить себя, что это значит, нас заливает ужасный шум победной песни Нового Устроения, попугая Туви.
На улицах нас встретила горькая сенсация, которую мы уже знали, когда покидали Эдем. Вокруг весь тауншип Лозикейи кипит от невыносимого объявления о победе Тувия на выборах. Во всех углах возмущенные жители встают на дыбы, бьют в грудь, скрежещут зубами, топчут землю и ревут в небо. Даже малыши обнажают десны и завывают. Злятся даже тараканы, мухи, пауки, навозные жуки, ящерицы, комары и прочие существа, не имевшие отношения к выборам. А когда С’бангилизве запевает популярную протестную песню «Инто ойензайо, сияйизонда», мы вспыхиваем. Гнев выносит нас на главные дороги и бросает в центр города, взбивая и накапливая по пути разъяренные толпы, и, когда мы добираемся до города защищать наши голоса, мы уже бешеное, бурное море, что ревет, как и говорится в песне, о нашей ненависти к тому, что делает Туви, к тому, что всегда делал Центр Власти. Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда! Инто ‘йензайо, сияйизонда!