Я уже говорила, что это дедушка дал тебе имя, но не сказала всего. Тебя он назвал первым же делом после возвращения. Он пришел в тот же день, когда ты родилась, буквально нашел меня на циновке в окружении матери, ее сестры НаС’тембени, ее подруг из церкви и хлопочущих повитух. Помню, я рожала уже с ранних часов предыдущего дня. Кто-то предлагал отвезти меня в Экусилени, где находилась ближайшая больница. Но хоть это и считалось ближайшей больницей, добираться туда все равно приходилось очень долго, а машины у нас не было. Они размышляли, приглушенно переговаривались. Как есть говорю, я была в полнейшем ужасе, думала, что умру от боли. А потом откуда ни возьмись повеяло франжипани, густой запах затопил комнату. Мы удивленно переглянулись. Все, кто был. И на миг я даже забыла о боли, пытаясь понять, правда ли чувствую то, что чувствую, потому что плюмерия на нашей ферме не росла.
И тут, ты подумай, появился он. Мой отец, твой дед. Просто стоял, отбрасывая тень с порога. Словно вышел из благоухания франжипани. Стоило мне его увидеть, как что-то случилось, словно во мне развязался какой-то узел, и точно так же освободилась и ты. Ты хлынула наружу. Отец присел принять тебя, словно для того и вошел в хижину. И там, прижав тебя к сердцу и еще не успев ни с кем поздороваться, назвал тебя Судьбой Лозикейи Кумало – вот что самым первым сорвалось с его уст. Лозикейи – в честь мудрой и могущественной царицы ндебеле, великой и отважной предводительницы, по рассказам отца. Судьба – потому что он увидел особый смысл в том, что его возвращение и твое рождение совпало: ты, его первая внучка, стала приветственным гостинцем от предков, обещавшим будущее, и, раз страна наконец-таки освободилась, он считал, что ты дар и для самой Джидады; ты была одновременно судьбой и дедушки, и страны, и точно так же твоей судьбой была Новая Джидада. Судьба Лозикейи Кумало. Вот история твоего имени, которую я никогда тебе не рассказывала.
Твой дедушка не упрекал меня за то, что я родила до свадьбы. И за решение не жить с твоим отцом – его звали Кабангани, Кабангани Сикосана; мы были молоды, он и я, всего лишь дети, и толком друг друга не знали, когда на нас свалилась ты, – у нас не было ни любви, ни ясного понимания, во что мы влипли. Наверное, просто наше поколение извелось в ожидании независимости. Она еще настать не успела, а говорили только о ней – мы следили за новостями по радио и знали, что это только вопрос времени. А ожидая ее, ожидая преображения наших жизней, я – мы, молодежь, – решили, будто независимость значит и то, что мы свободны поступать со своими телами, как вздумается.
Хотя еще не было решено, кто возглавит страну, мы восторгались нашими вождями, Конем Обещаний из Северной Джидады – тогда мы прозвали Старого Коня Конем Обещаний за его прогрессивные речи, сулившие великое будущее, – и, конечно, нашим собственным Быком Ндебелелэнда, прозванным Отец Джидада за выдающие лидерские качества и яростную, несгибаемую любовь к народу, очевидные по долгим годам служения и достижениям[83]. Сейчас ты не узнаешь из тех баек, которые Центр Власти выдает за истинную историю, что это Отец Джидада основал движение сопротивления задолго до того, как животные услышали имя Отца Народа, или что Старый Конь даже не был популярным кандидатом в президенты среди высокопоставленных Освободителей, – многие считали, у него нет качеств истинного объединяющего вождя. И все же достались нам эти двое, и мы считали, эти два предводителя, бившиеся плечом к плечу за нашу независимость, естественно, болеют за страну и приведут нас в землю обетованную. К правлению черного большинства и далее. К славе – верили мы.
4. Портрет Освободителя как отца, заботливого деда, писателя и историка
И твой дедушка, в отличие от большинства отцов, которые бы меня наказали или прогнали за то, что я навлекла позор на семью, принял тебя всей душой. Загляденье, как он с тобой возился. Как он тебя любил. Словно вернулся с войны только ради того, чтобы посвятить себя всего тебе. Словно во время войны было много плохого, многое разрушилось и единственный способ восстановиться – любовь к тебе. Он назвал тебя лучшим подарком вернувшемуся домой. Порой я ревновала. Думаю, твои дяди и тети – тоже. Из-за того, что нас так не любили никогда, потому что отца не было, а теперь мы выросли и ему уже было поздно возиться с нами, как с тобой.
Как только ты научилась ходить, всюду следовала за дедом. Словно тень. Если ты за ним не следовала, значит, он держал тебя на руках. Друзья его поддразнивали. Спрашивали, как и когда он научился так держать ребенка. Прямо как самка, говорили они. А он только смеялся в ответ. И говорил, его научила война. Говорил, когда держал в буше АК–47, базуку, пулемет, любое оружие, всегда чувствовал, будто держит жизнь – либо ту, что он отнимет в битве, либо ту, что уцелеет. Порой я задумываюсь, кем бы ты выросла в такой яростной любви, как изменилась бы твоя жизнь, как изменились бы наши.