В городе мы встаем под раскидистой жакарандой, цветущей в любое время года. Ровно там же мы вставали в историческом марше после падения Старого Коня. На том же самом месте делали селфи с солдатами. Здесь, именно здесь мы мечтали о Новой Джидаде. И когда мы там встаем, раскидистая жакаранда – безо всякого ветра, без того, чтобы ее трясли, без очевидной причины – берет и сбрасывает все до единого красивые фиолетовые лепестки. И не успеваем мы спросить друг друга, правда ли видим то, что видим, как мы уже покрыты самыми что ни на есть мягкими цветами. Мы задерживаем дыхание, мы выдыхаем, мы встаем на дыбы. Мы легендарны в нашей ярости, мы роскошны в нашем гневе.
И все еще под раскидистой жакарандой, одетые теперь в фиолетовые цветы, мы пристально всматриваемся в Дом Джидады, где отчетливо видим на месте флага Джидады Шарф Нового Устроения. Еще мы отчетливо видим на месте старых, выцветших символов коня, Защитника и пистолета свеженамалеванные символы коня, Защитника и пистолета. Мы отчетливо видим большой портрет коня Тувия на месте большого портрета Старого Коня. И мы понимаем, что перемены, которые, верили мы, не за горами, перемены, на которые мы отчаянно надеялись, хотели видеть во всем, пока они не сделались для нас реальными, перемены, насчет которых предостерегали скептически настроенные джидадцы, в которых сомневались с самого переворота Сестры Исчезнувших и другие, – лишь иллюзия. И этого достаточно, чтобы Нотагаин бросил камень и сбил уродливый портрет Тувия на землю, как в прошлом году мы сбили портрет Старого Коня. Мы вопим, мы ревем, мы штурмуем.
У нас нет времени спросить друг друга, правда ли мы видим то, что правда видим, потому что нас вдруг окружают рои вооруженных Защитников Защитников Защитников. Время сворачивает, скачет назад. Мы запинаемся о свои надежды, шатаемся, падаем в красное прошлое, которое, понимаем мы, было рядом всегда, подстерегало, как крокодил. И не успеваем мы спросить себя, правда ли видим то, что видим, как на нас обрушивается война. Как в прошлые выборы, как в позапрошлые, как в выборы до того, да, толукути как было всегда. Уже знакомые бац-шмяк тяжелых дубинок по телу, выстрелы, крики. Паника, хаос, вонь защиты Революции, крики. Раненые, кровь на улицах, кровь в канавах, крики. Тела – одно, два, три, четыре, пять, шесть, семь – падают замертво, крики. Облака в небесах становятся цвета синяков. И воздух такой жаркий, такой густой от слезоточивого газа, что мы ничего не видим, не можем дышать.
Где-то без семи минут одиннадцать Симисо, обычно спящая в это время мирным сном дельфина, так ворочалась, что разбудила крепко спавшую рядом дочку. Обнаружив себя в изгнании между холодной цементной стенкой и беспокойной матерью, Судьба сначала мягко тычет Симисо в ребра. Когда это не помогает, упирается твердым копытом в стену и отталкивает старшую козу, но несильно – только чтобы сдвинуть на ее сторону. Когда и это не удается, Судьба придвигается к уху матери и шепчет:
– Мама. Мама.
И это без толку – ведь одно ухо глухое, о чем младшая козочка периодически забывает.
– Мам! – снова пробует Судьба. Теперь получается грубо, чего она, конечно, не хотела, и козочка наполняется чувством стыда. Все усилия бесполезны, она обреченно вздыхает и переворачивается на спину, лицом во тьму.
Однажды, когда Симисо вернулась, Судьба проснулась посреди ночи и обнаружила ее стоящей неподвижно в ногах кровати. Сначала удивилась, потом поняла, что так Симисо следит, чтобы дочь не пропала снова. Толукути лежа в одной постели, мать меньше тревожилась и могла уснуть, но в глубоком сне обязательно перебиралась со своей стороны, словно шанс дожить до утра целиком зависел от уменьшения расстояния между ней и дочерью.
Теперь Симисо упирается крупом в бок дочери, ерзает, ворочается и голосом, который Судьба никогда еще не слышала, говорит:
– А, а, но куда вы меня ведете, куда мы идем?
Судьба хотела снова ее разбудить. Порылась под подушкой и достала «Самсунг Гэлэкси S6 Эдж». Разбудила телефон и включила фонарик. Разглядывала сморщенную морду Симисо, скрученное в напряженный узел тело – и тут спящая коза заплакала. Толукути за все годы, сколько Судьба была дочерью Симисо, она ни разу не видела, чтобы та плакала, ни одной слезинки, а теперь видела у спящей матери целые ручьи; она не выдержала и заплакала сама.
– Что случилось, почему ты плачешь? – спрашивает Симисо, проснувшись.
– Ты рыдала во сне, – говорит Судьба, чувствуя заметное облегчение от пробуждения матери. Встает и включает свет.
– И что? Если видишь, как кто-то плачет, значит, и самой надо плакать, урайтеканда ндже?[82]
– Но что тебе снилось, мама? А то похоже на кошмар.
– Им-м, мне снился сон, как никакой другой, вена Судьба, – качает головой Симисо.
«О чем?» – спрашивает Судьба одними глазами.
– Дом. Мне снилось, что я в родной деревне. Булавайо.
– Булавайо? Я об этом не знала, мама. С каких пор она твоя родная? – спрашивает Судьба, нахмурившись.