И при этом твой дедушка писал воспоминания о войне. Помню, он вечно ходил с блокнотиками, торчащими из карманов спецовки, вечно с черной ручкой за ухом. Для него стало обычным делом что-нибудь черкать в перерыве между делами, но он составил и расписание: каждый день, пару часов сразу после обеда, потом – очень рано с утра, до первых лучей солнца. В молодости мне это казалось странным: я-то думала, ручки и бумага нужны только в школьные дни. А кроме того, рассуждала я, война окончена, страна свободна, а он – дома, так почему бы не смотреть в будущее, вместо того чтобы оглядываться на то, что осталось позади?
Но таков уж был твой дедушка: он говорил о прошлом так, словно оно никогда не проходит-проходит; говорил, как важно рассказать свою историю, если хочешь рассказать ее правильно, иначе нет недостатка в тех, кто расскажет ее за тебя и как вздумается; говорил о том, как важно делать записи, чтобы правда оставалась правдой, говорил – и почему-то эти слова я пронесла через все годы точно так, как он мне их сказал: «Это запутанная война, Мать Судьбы. Если я не напишу эту книгу, однажды животные, зовущие себя Настоящими Освободителями и Истинными Патриотами, начнут нас оскорблять, а потом и вовсе вычеркивать из истории той самой страны, ради которой мы стольким жертвовали, потому что теперь, когда война окончена, многих сочтут не той народности, не того клана, не того пола, не той группировки, не тех политических взглядов, не того чего угодно, чтобы называться подлинными джидадцами по их критериям. Если я не напишу эту книгу, кто будет виноват, когда я проснусь в брюхе крокодила по имени История, пожирающего всех и говорящего за нас?»
Ты-то этого, конечно, не помнишь, но, когда твой дед писал, ты была рядом, повторяла за ним – калякала в своих блокнотах.
5. 18 апреля 1983 года
Как бы то ни было, в то утро я выскользнула спозаранку, как и каждый понедельник, на встречу с Кефасом Тшабангу. Кефас Тшабангу был моим любовником. Красавец-козел, который преподавал математику в средней школе Булавайо и жил на другом берегу Тули, где проводил выходные, а в понедельник приезжал на велосипеде к нам работать. Мы встречались всего пару месяцев, но уже знали, что хотим провести остаток жизни вместе. Как же мы любили друг друга, Судьба, – я и не думала, что бывает такая любовь. Он и его семья готовились официально поговорить с нашим отцом. Но до тех пор мы встречались втайне. По понедельникам Кефас уезжал из дома на заре, чтобы по пути на работу встретиться со мной. Наша ферма находилась на его маршруте, и обычно он проводил со мной три-четыре часа перед началом уроков. Я знала одну пещерку, где в нашем детстве играла в прятки ребятня, – принесла туда камышовую циновку и старые подушки, соорудила любовное гнездышко.
6. Толукути дерево рождает пепел
Не знаю, что в тот день на меня нашло. Потому что после нашей встречи я, как обычно, собиралась домой, чтобы вернуться раньше, чем кто-нибудь заметит мое отсутствие. Особенно мать. Твоя бабушка в течение всего времени, сколько я была беременна, звала меня зудохвосткой – и смирилась вроде бы, только увидев, как меня и тебя безоговорочно принял твой дедушка. Но не думаю, что смирилась ради меня, – больше ради отца. И себя. Чтобы сохранить мир в семье. И я видела: разочарование и стыд из-за меня так никуда и не делись. Она была известной проповедницей, уважаемой прихожанкой церкви Братства во Христе, известной тогда в округе – в нее ходили почти все, – и заседала в нескольких престижных комитетах. Поэтому моя ранняя беременность точно отразилась на ней скверно, заявляла всему миру, что она никудышная мать, мешала ходить в церковь с высоко поднятой головой. И даже после возвращения отца и после того, как наши отношения стали сносными, я всегда чувствовала ее осуждение, уже сгустившееся в презрение. Мне не надо было объяснять, что мать не простила обиды – из-за моей распущенности, из-за того, кем я выросла, несмотря на, как она говорила, ее пример, ее учение. Но все-таки на сей раз я хотела быть лучше.
7. «Дикондо»: толукути песнь ужаса
И потому можешь представить мой ужас, когда утром понедельника 18 апреля 1983 года я открыла глаза и обнаружила, что все еще лежу на полу любовного гнездышка за несколько минут до десяти утра – когда уже давно должна была приступить к делам, когда уже давно встала вся семья. Я задремала после ухода Кефаса – и проспала! Первым порывом было выплакать все глаза. От сожаления, от стыда. Но, конечно, сколько ни рыдай в той пещере, делать было нечего; оставалось просто собраться, пойти домой и встретиться с твоей бабушкой. И дедушкой – я знала, что, хоть он защищал меня от осуждения матери, теперь и он не порадуется моему поведению.