Хлангабеза не направился прямиком к колодцу, испугавшись, что наткнется на Гукурахунди. Он спрятался в лощине у баобаба к северу от фермы и наблюдал. Он видел, как мой отец вышел навстречу отряду. Хлангабеза не понимал, о чем они говорят, но по громким злым голосам, по тому, что твой дедушка врезал лбом одному Защитнику, упавшему навзничь, стало очевидно, что это ожесточенный спор. Но долго тот не продлился: уже скоро Гукурахунди повалили отца на землю, кусали, били, колотили, обрушивали на него сапоги и приклады. Когда они наконец остановились, отец лежал неподвижно, видимо без сознания. Тогда Гукурахунди собрали всех и усадили на дворе перед кухней. Хлангабеза насчитал всех моих родных, кроме меня, а значит, все были дома. Он слышал плач и мольбы о прощении. Он слышал лай и приказы на незнакомом языке. Гукурахунди возились с моей семьей; со своего места Хлангабеза не мог разобрать, что именно они делают. Только немного погодя, когда Защитники их подняли, он понял: их связали.
Хлангабеза смотрел, как они затащили на кухню за рога Зензеле, потом Нкосиябо, потом Нканйисо, потом Нджубе, потом Тандиве и, наконец, мою мать. Потом смотрел, как они заперли дверь. А потом смотрел, как с дверью что-то сделали – то ли заперли, то ли закрепили ручку, казалось ему. Он думал, они решили всего лишь бросить семью вот так, связанной, и думал, что спасет их, когда псы уедут, но тут увидел, как один кинул что-то на соломенную крышу кухни. И смотрел, как крыша мгновенно вспыхнула.
Запалив все постройки на ферме, Гукурахунди еще стояли, курили и смотрели, как все горит. Потом Хлангабеза услышал по радио песню «Дикондо» – похоже, Гукурахунди включали ее, куда ни шли. Он сказал, Защитники вдруг обозлились на отцовские франжипани – они, конечно же, росли повсюду, – словно в них вселилось новое, какое-то другое зло, вмиг пустило корни и расцвело. Они рубили, топтали, кромсали, рвали, крушили и корчевали несчастные кусты, а пара Защитников даже схватились за автоматы, прицелились и открыли огонь.
Хлангабеза не знал, сколько прошло времени, но достаточно, чтобы крики на кухне наконец затихли. И тогда он увидел, как мой отец шевельнулся – пришел в себя. Видел, как мой отец с трудом поднялся на ноги. Видел, как мой отец оглядел горящую ферму. Видел, как мой отец осознал, что видит. Услышал, как мой отец издал вопль боли. Видел, как мой отец со всех ног бросился – все еще завывая – к горящей кухне, потом к горящей спальне матери. Видел, как отец рассеялся по всему двору, словно его много, словно он зерна, словно он не знал, что тронуть, за что ухватиться и что отпустить.
Хлангабеза услышал выстрел и увидел, как мой отец упал, но ранение, видимо, было не смертельным, потому что отец все еще полз. Видел, как Гукурахунди взяли твоего дедушку и потащили к джипу у ворот. Видел, как твоего дедушку забросили внутрь – забросили, как грязную тряпку. Видел, как Гукурахунди запрыгнули и укатили. И больше уже никто не видел Бутолезве Генри Вулиндлелу Кумало, сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало, мужа Номвело Марии Кумало и отца Тандиве Кумало, Нканйисо Кумало, Нкосиябо Кумало, Зензеле Кумало, Нджубе Кумало и меня, дедушку всего одной внучки – тебя, Судьбы Лозикейи Кумало.
20. Последние штрихи
Мне рассказали, та же участь постигла многих наших соседей, в том числе семью твоего отца. Не знаю, для чего я оставалась, стояла в тех страшных развалинах. Почему не уходила с соседями. Мать Хлангабезы умоляла меня пойти с ними, отдохнуть. Она несла тебя на спине – кажется, ты спала. Меня пришли уговаривать ее старшие сыновья, Мандла и Дингане, и кто-то еще – пожилая самка, уж не помню кто. Но я просто не могла сдвинуться с места. Может, думала, моя семья еще появится. Не мертвая. Может, хотела, чтобы что-нибудь воспламенилось и я тоже сгорела, чтобы не пришлось терпеть жизнь. Не знаю, о чем я думала. Но мы вдруг оказались в свете фар. Приехали Гукурахунди и требовали ответить, зачем мы там стоим, не Диссидентов ли ждем. Я понятия не имела, кто они: те ли, кто убил мою семью, те ли, кто убил дядю СаКе и избивали нас, или какие-то новые.
Нам приказали лечь ничком. Я словно заново переживала кошмар. Меня жестоко избили – опять. Нас жестоко избили – избили-избили-избили. Сначала самкам приказали раздеться. Но когда я говорю «избили», на самом деле я не говорю ничего. Или все. Потому что ни одно слово не опишет, что с нами сделали в понедельник 18 апреля 1983 года в Булавайо, в Булавайо, в этой Джидаде, в руинах фермы моего отца. Столько лет, десятилетий спустя я все еще не могу найти слов, Судьба Лозикейи Кумало; рассказываю тебе сейчас и знаю, что рассказываю не так, что никогда не смогу рассказать так, правильно. Для этого нет слов – никогда не было и никогда не будет.