Солнце стало невыносимым. Желтым-желтым-желтым. Кетчвайо вдруг словно съежился, уменьшился. От него остались только обломки. И он застенал. Ничего печальнее я не слышала, не видела, не чувствовала. Воздух уже отяжелел от запаха крови. Костей и мяса. И все это время мы сидели как зомби. Словно вышли из тел и сбежали в укрытие, оставив пустые оболочки позади. А потом, где-то между убежавшими нами и оболочками, сидящими под маброси, мой дядя – Сакиле Батакати Джордж Кумало, мой дядя, СаКетчвайо, – наконец умер смертью. Умер в клочках. В клочках. Просто клочках клочках клочках. Будто Защитники хотели сложить его в котел и тушить, чтобы пировать и наслаждаться. Нам приказали не плакать. Кто заплачет, сказали Защитники, отправится за дядей. И мы знали, что они не шутят. Но не уверена, что мы могли бы заплакать, что у нас остались слезы.
Командир смачно харкнул и сказал, чтобы мы похоронили дядю раньше, чем просохнет слюна. Потом они сели в свою машину, пообещав вернуться и проверить. Мы в спешке вырыли могилу. Инструменты остались в полях, где работала семья, поэтому кто-то копал палками, кто-то – голыми копытами. За все время никто не сказал ни слова – ни единого звука, возгласа, ничего. Говорили лишь наши инструменты, вбиваясь в почву, упрямую почву Булавайо. Тетя к тому времени просто находилась рядом – лишь оболочка, шелуха. Кетчвайо бился лбом в ствол маброси. Позже он так и не оправился. Тетя тоже так и не оправилась, как и двое ее детей, Синикиве и Сибонокуле, но не знаю, как вообще можно оправиться, прийти в себя, восстановиться, жить как прежде после Гукурахунди.
Мы похоронили части дяди под маброси. Всего лишь в неглубокой могиле ндже. Лишь бы успеть, пока не вернулись Защитники. Мы уже забрасывали ее землей, когда они приехали. Походили вокруг на задних лапах, дымя сигаретами и глядя, как мы справляемся, когда командир наконец объявил, что плевок давно просох, а значит, мы ленивы, неуважительны и склонны к диссидентству. Нам позволят закончить похороны, но потом нас ждет заслуженное наказание. И нас наказали. Приказали встать в ряд, а потом один принес кусок колючей проволоки и прошелся, охаживая нас. Колючей проволокой. Но боль я ощутила только потом. Потому что тогда уже оторвалась от чувств, оторвалась от боли. Будто тело уже не было моим. Когда нас хлестали, приехала клокочущая «пума».
Она с визгом затормозила у ворот, доверху набитая новыми красными беретами. Я смотрела на такое количество Защитников и думала: это конец, они приехали нас добить. Один выскочил и подбежал к командиру, уже направлявшемуся к машине. Они о чем-то быстро переговорили, и, конечно, никто из нас ничего не понял. Потом командир гавкнул Защитникам, стоявшим с нами под маброси, и они рванули с места к своей машине. Затем обе машины с рокотом укатили, одна за другой, и пропали.
Не знаю, где нашла силы тронуться домой. Но я тронулась. И у мопане столкнулась с Будом Чарли. Одним из наших соседей. Но я уже была тенью и прошла бы мимо, если бы он не подрезал меня на велосипеде. Мы постояли так, глядя друг на друга, молча. Помню, как он смотрел на мои увечья и на его глаза наворачивались слезы. Пока мы стояли, мимо по тропинке промчалась орава детей в форме начальной школы «Прогресс». Просто-таки ужас на ногах, в полете. Буд Чарли подцепил одного, чтобы узнать, что происходит. «Учителей убили, солдаты убили наших учителей из автоматов!» – сказал ягненок, задыхаясь, и снова рванул с места. Буд Чарли сел обратно на велосипед. Его последние слова мне перед тем, как помчаться к школе: «Не возвращайся домой».
19. Дом, милый дом
Я пошла домой. А когда пришла, дома не было – не было ничего. Я думала, что заблудилась. Я думала, что сплю. Потом думала, что перестала понимать мир. То есть сошла с ума. Все хижины до единой, все постройки сгорели дотла. А в воздухе стояла мерзейшая вонь, какой я еще не знала. Мне рассказывали, что меня нашли без чувств на рассвете, когда соседям наконец хватило смелости выйти и посмотреть, что случилось. Помню, тогда кто-то передал мне тебя. Но держать тебя у меня не было ни сил, ни желания. Я даже ничего к тебе не чувствовала; если бы тебя сунули мне, я бы тебя отшвырнула. В таком я была смятении. Боль в голове, боль в душе, боль в сердце, боль в теле. Просто боль – везде.
И позже Хлангабеза – поросенок-сосед – рассказал, как сбежал с тобой. Тем утром мать послала его попросить чашку сахара, как тут Гукурахунди вошли в ворота. Так, узнала я, назывались особые Защитники, обрушившие на наш край самый ужасный террор под предлогом поисков Диссидентов. Оказывается, под ними имелись в виду невинные гражданские – это мы были Диссидентами, ведь это мы умирали толпами. Хланга сказал, твой дедушка, войдя с тобой на руках домой, должно быть, увидел Гукурахунди, почувствовал, что они не те Защитники, кого он звал товарищами, потому что, по словам Хлангабезы, отдал тебя ему и велел прокрасться за кухней, проползти под забором, спрятаться в кустах у колодца и ждать, пока он не придет.