Всю жизнь я слышала, как о слезах говорят, что это тоже язык, что это своего рода слова. И в тот день, под тем маброси, я увидела – услышала, поняла – ясность, совершенное красноречие слез. Потому что одними лишь слезами дядя СаКетчвайо сумел сказать сыну, напомнить Ке, кто он, что его имена – Кетчвайо Звелибанзи Будущее Кумало, сын Сакиле Батакати Джорджа Кумало, сына Нкабайезве Мбико Кумало, сына Мехлулисисве Нквеле Кумало, сына Мкулунйелвы Сакиле Кумало, сына Мпиломпи Кумало, сына Сомизи Длунгване Кумало, сына самого уНкулункулу, Превысшего Бога. Что с материнской стороны он сын Нтомбийеланги Эмили Млотшвы, дочери Нонкебы Гумеде, дочери Ноксоло Хлабангане, дочери Нканйези Гатшени, дочери Занезулу Млотшвы, дочери Номфулы Кумало, дочери самого уНкулункулу. Что все его предки сошлись, чтобы подарить его, Ке, принести его тело, которое он занимает в этот страшный момент, как сошлись и земля, и небеса, и реки, и деревья, и ветер, и все, что живет и дышит; и что он – общая молитва всех этих великих стихий. Одними лишь слезами дядя сказал Ке, что он драгоценный, драгоценный дар. Что он любит его любовью глубже, шире океана, любовью истинной, славной и совершенно божественной; и что эта любовь – не просто все, но и больше самого ужасного мгновения под маброси, что она превыше времени, превыше пространства, превыше смерти, превыше всего и вся – наивысшая любовь. И чтоб Ке никогда и ни за что об этом не забывал, чтоб носил знание в себе, чтоб знал, что, пусть эти злобные бесы в красных беретах и камуфляже делают с ними, с нами что угодно, Ке всегда будет связан с ним неразрывными узами; и чтоб помнил, что разлука – это не стирание и не уничтожение, и к тому же она только временная. Чтоб Ке помнил, что он лучше зла в красных беретах, ведь он – грация, красота и достоинство, и, что важнее – чтобы Защитники не опустили его на свой низменный уровень, чтобы он не позволял себе опускаться. Чтобы и дальше любил себя, невзирая на то, что произойдет, невзирая на грядущую тьму, ведь даже тьма расходует всю тьму и упирается в свет, ведь, как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом, а когда этот рассвет настанет, Кетчвайо нужно взглянуть на себя в его сиянии, и тогда только любовь к себе, мир с собой не дадут ему рассыпаться. И затем дядя, христианин и, как моя мама, прихожанин церкви Братства во Христе, одними лишь слезами произнес «Отче наш», то есть проплакал: «Отче наш, Иже еси на небесех!» Мы слышали каждое слово молитвы громко и четко в ужасном потоке, хлеставшем по щекам дяди СаКе. Сказав «аминь», он утер слезы. И мы все поняли, что старший, наш отец, сказал последнее слово – и больше говорить нечего.
17. Толукути не убий
Никогда не узнаю, что Кетчвайо думал обо всех словах отца. Слышал ли их. Но с ним словно что-то сделалось, когда он увидел, как отец утер слезы, – так изменилось его лицо. И тут мы услышали очередной оружейный залп, и, словно только этого и ждал, Ке схватил топор. А потом, не успела я спросить себя, правда ли вижу то, что вижу, я увидела, как он опускает топор между шеей и плечом дяди. Наверное, до тех пор какая-то моя частичка – а может, и у остальных – надеялась вопреки всему, что мы угодили в какой-то страшный кошмар. И что каким-то чудом, как угодно, кошмар закончится. Но с тем первым ударом надежда раскололась-раскололась-раскололась, просто раскололась. Позже, намного позже я пойму, что тем первым ударом Кетчвайо, должно быть, надеялся оглушить дядю и прикончить его мгновенно, избавив его от боли, избавив мать от боли, себя, всех и каждого из нас – и быстро положив ужасному кошмару конец. Еще я пойму позже, когда соберусь с какими-никакими мыслями, что Защитники нарочно подали ему тупой топор, – чтобы продлить наши мучения. И потому Кетчвайо опускал топор. И опускал топор. И снова опускал топор. И снова, и снова, и снова. До сих пор, если прислушаюсь, слышу тошнотворный хруст.
Тетя снова упала в обморок. Даже не знаю, сколько раз она падала в обморок; я и не представляла, что в них можно все падать и падать. Вновь и вновь. Защитники только смотрели, вывалив языки и небрежно мотая хвостами, словно это самый обычный день и они видят самое обычное событие. А топор делал свое страшное дело. А Кетчвайо становился отчаяннее. И все злее и злее. Это так и чувствовалось в воздухе. Виделось в ударах. Читалось по ужасному, истерзанному лицу, стиснутым зубам, в тех глазах – уже не гордых, но дьявольских. Ему отчаянно хотелось, чтобы дядя наконец умер и кошмар закончился, всем нам хотелось. Уверена, и дядя, давший Кетчвайо разрешение, даже заставивший его, мечтал о том же. Но вот его душа словно не желала в этом участвовать.