– Прости меня. – Честно, по-настоящему, как никто другой – только Ильяна может так нежно и осторожно признать свою тяжелую непростительную вину. – Я не хочу тебя предавать. Я хочу тебя спасти.
Ильяна заключила с Герасимом сделку, при которой он помогает оттащить Гришу с края всеми возможными способами. Ведь кому, как не вожаку волков, подвластно менять собачью судьбу в свою пользу? Ему больше тридцати пяти, он бездетен и жив, а она – выманивает отца для честного реванша. Потому что в мире все либо справедливо, либо никак, даже если эта справедливость – пагубная, кровавая и внезапная. Только Ильяна переоценила свою решимость и недооценила старую злобу Герасима. Но папа обязательно выкарабкается и успеет нарваться еще на тысячи неприятностей, а у Гриши… уже не месяцы, а дни. Минуты. Секунды.
Гриша крепко обхватывает Ильянину руку и притягивает ее к себе, чтобы прислониться своим лбом – к ее лбу и закрепить это немое прощение, которое не хватит сил произнести вслух. Ильяна притирается, как домашняя кошка, волосы на лбу от прикосновений путаются. Ее белая прядь падает перед Гришиным носом: пахнет – удивительно! – не удушающей фирменной смесью, а приятным… Рыкова перестает подбирать ассоциации из своего небогатого опыта. Ильяна пахнет собой – и этот запах так и закрепляется в ее голове.
Заводская столовая открывается в пять утра. В этой промышленной зоне, гордо именуемой «Завод», сконцентрировалось все, что можно отнести к производственным предприятиям. Старые гаражи-автомастерские, где ночами напролет болгаркой распиливают уже сгнившие кузова, кое-как соседствуют с недавно отстроенными, но уже разорившимися пекарнями. Посреди этого разнообразия высится трехэтажная коробка с двумя большими дымовыми трубами. Кузнечно-прессовое и химическое производства эвакуировали с Большой земли сюда давным-давно – и привлекли более выносливые силы. Аркуды и сейчас, если станок летит к чертям, хватаются за кувалды и умешивают раскаленную сталь наживую, с размахом.
Левее сносят бараки – привозная техника дремлет рядом с остатками разрушенных жилищ. Герасим говорит, что Ильянин отец будет строить на их месте какой-то торговый центр взамен изжившего себя городского рынка.
– Хотя кто сюда полезет в здравом уме, да?
Герасим вообще много рассказывает, пока они идут к этой хваленой столовой.
– Когда ты научился играть в карты на отбой? – шепотом спрашивает у Пети Гриша, чуть отклоняясь от Ильяниного курса – но руку вытягивает так, чтобы она продолжала цепляться за ее локоть. Дороги тут ужасные, в ямах, размокшие и обледеневшие в некоторых местах, и не хочется, чтобы Ильяна еще себе ноги переломала.
– В «дурака»? Да еще в детстве! – Карпов хмыкает, словно дело незначительное, но Гриша чувствует, что его распирает от гордости. Всего минуту он стесняется, а потом пускается в рассказ: – Я ему говорю: «Протокол составляем на тебя, гнида?» А он говорит: «Гражданин начальник! Не обессудь! Давай в карты – за правду?» – и мы сыграли. Раз пять, пока вы с Иллькой в кошки-собаки бегали. Все пять раз он проиграл. (Ильяна на фоне недоверчиво хмыкает – Петя забыл, что острый слух тут у всех, кроме него.) Ну а что? Он пообещал, что накормит нас всех. И порадует…
– Чем? – кисло уточняет Гриша и отпускает Ильяну, которая хочет нагнать кого-то из Стаи. Видимо, им есть что обсудить.
Такой большой компанией – все Герасимовские собаки, он сам, Ильяна и Гриша с Петей – они следовали запутанному маршруту через промышленную городскую окраину, в противоположную сторону от озера Топь. В этой местности живут те, кто вплоть до марта ночами не среагирует ни на какой шум – медведи. Некоторые хлипкие окна дрожат от размашистого храпа, в некоторых стоит тихий мрак, но почти каждую квартиру в просторных малоэтажных домах объединяет совершенно типичная для аркуд зимняя спячка. Утром они просыпаются, конечно, – но только телом, а головой почти всегда остаются в мареве сна.
– О, капитан вон там живет. – Петя намеренно сбивается с темы, указывая на далекий от себя дом. Или сразу на три – вряд ли он знает, где живет капитан на самом деле. – Да ладно, Гриш. Мы же, как эти, – добавляет он пониженным голосом, – агенты под прикрытием!
– Не поняла, – простецки вздыхает Гриша, не стесняясь своей несовременности.
– Ну… преступники… а мы внедрились, гриф «секретно», ну, тайная операция…
Сама же Гриша уперлась взглядом в спину Илли, которая активно жестикулирует и что-то доказывает Герасиму и его напарнику-хорту. Среди своих Гриша чувствует себя почти спокойно – здесь никто не превосходит ее по силе, все относительно равны.
– Петь, слушай. А чего ты веселый такой?
Буквально на минуту он замирает. Нервно хихикает, мотает головой, прикусывает губы – и отворачивается, чтобы что-то спрятать.
– А если я с тобой в карты на правду сыграю? Не боишься проиграть?
– С радостью. Надеюсь, успеется еще, – печально и нежно улыбается Петя. Гриша все понимает и больше до самых столовских дверей не издает ни звука.
