У одной из женщин напротив по шее тянется причудливая татуировка – змея лениво ползет по светлой коже, западает в ключицы, струится по плечам и прячет голову где-то на пути к груди. Гриша с силой усаживает себя за стол напротив нее, потому что стесняется ее лучистой красоты. Она не собака, но в Стае, и объяснить себе такое присутствие Рыкова пока что не может. Соседка по столу очень приветлива, она указывает на пирожки с мясом и предлагает полакомиться ими, не стесняясь. «Как хозяйка», – удивляется Гриша про себя и не продолжает пялиться – сильно смущается открытого добродушного взгляда.
Внезапно найденная обласканная ею собака ложится под ногами и греет своим дыханием голени.
– Ты дрожишь? – аккуратно и заботливо спрашивает Ильяна, чувствуя, как Грише неуютно. Это ощущение можно описать так: в горле ком, и ты пьешь, пьешь, а сглотнуть его не можешь. И носоглотка пощипывает – требует, чтобы эту трескающуюся сухость поскорее уняли. Так она понимает тревогу близких – сразу, безошибочно.
– Все в порядке, – отрицательно кивает головой Рыкова, и как хочешь, так ее и понимай.
Ильяне тяжело скрывать свой восторг от незнакомого ей праздника, однако она любит общества – неважно с кем, главное, быть в единении. Тут либо в оргию угодишь, либо в сопротивление – но Ильяне-то чего бояться?
Стоит какому-то хорту громко лязгнуть цепями, Илля вздрагивает и жмется к Гришиному локтю поближе. Петя далеко, сидит через нескольких псов от нее – с кем-то уже вовсю флиртует. От крепости (когда успел?) приветственной рюмки он уже «поплыл» – и поэтому симпатичные двойняшки уже упрашивают его показать радужную чешую на бедре.
Мертвый запеченный зеркальный карп с неаккуратно общипанными чешуйками и пустым стеклянным глазом неаппетитно лежит прямо перед носом. Гриша вся размякла – сонливость напомнила о себе резким кивком ее головы вбок, и еда отступает на задний план. Все лязгают вилками и ложками о свои тарелки. Похоже, что таким образом Герасим предпочитает собирать свою Стаю целиком и вместе, приманивая на изобильный стол. Это работает – народу столько, что не продохнуть.
Хозяйка, которую ранее заметила Гриша, теснится, хихикает и вжимается в ребят, сидящих справа – чтобы рядом с ней освободилось место, и его занял кто-то ново-пришедший. Скрип вылощенной кожи и тяжелый шлейф табака – можно не открывать сомкнувшихся глаз, и так понятно, кто втискивает свое тело в ряд сидящих напротив.
Видеть его Гриша не хочет. Она простила Ильяну, и теперь та радостно греет бок, щебеча и воркуя: «Гриш, налить тебе?», «Гриш, вот, попробуй, очень вкусно», и сил у Рыковой хватает только одобрительно хмыкнуть, кивнуть или улыбнуться. Ильяне этого достаточно. Она выросла с холодным отцом, дававшим любовь порционно, и ту еще надо было заслужить. Потому, отражая Гришину злобу, в разговор Ильяна вступает первая, защищая:
– Не смей даже гавкнуть что-то плохое! – Видимо, Герасим открыл рот, потому что болтливую натуру не перебьешь ничем, поэтому Илля спешит его заткнуть.
Гриша и не замечает, как щека кренится к плечу, а свет все меньше проникает сквозь ресницы. Стук ладони по столу приводит на мгновение ее в чувство. Посуда звенит, скамьи и стулья шатаются. Под ногами дрожит земля: это топот нетерпеливых лап, создающих неизвестный ушам Гриши ритм.
Петя сразу ощущает музыку и хмурится, пытаясь распознать незнакомый мотив. Тяжелые ботинки ударяются о бетон, покрытый линолеумом; пальцы тарабанят по столам в цветастых клеенках; и это – гимн. Песнь приветствия Вожаку.
Отдаленный ропот и гул не отвлек Гришу от внезапно навалившейся усталости, а Ильяна встревожилась не на шутку. Названная Хозяйка тут же тянет к ней свои родные, знакомые, почти материнские руки. Илля благодарно принимает понятную ее природе кошачью поддержку и не впадает в панику.
– Как ты… тут одна? – одними губами интересуется удивленная Ильяна и легонько пинает ее ноги под столом. Она одна не присоединяется к гомону.
– Не одна, – также беззвучно отвечает Хозяйка и кивает на вставшего из-за стола Герасима. Его стул громко скрипит, отодвигаясь назад.
Он не один тоже – с ним Стая.
Одним жестом он прекращает шум, поднятый в его честь. Удивительно послушные хорты – как единый организм замолкают. Уши, носы, глаза, лапы – обращены к одному, и Гриша от этой тишины неожиданно трепещет: вздрагивает, как от толчка, и обнаруживает себя под ожидающим вниманием сама. Герасим Волков нависает над ней, хоть и невысок, но разделяющий их стол ему совсем не мешает. Петя ободряюще, в полной тишине, хлопает в ладоши, и кто-то на него строго шикает.
– Псы!
Его вскрик не кажется ругательством. Гриша реагирует на хриплый голос и сама, окончательно просыпаясь. Бессонная ночь не смогла забрать ее и, лениво пожевав, опять выплевывает на осуждение для всех.
