Удивительно, что они тоже оказались здесь, среди этих нелюдей, объединенных особенной идеей дружественности. Столы выстроены в такую длинную линию, что если встать на один его конец и пойти прямо по выставленным тарелкам, то к концу ты дойдешь точно нескоро. И тебя будут хватать за ноги – смеха ради, не со зла, ради мимолетного внимания. Гриша хочет уйти – для нее это чувство самое знакомое.
– Нечасто мы собираемся, да? – смеется Герасим, и все смеются с ним. – Да вас хер соберешь! Один – вон – Леха, а? Пришлось тебя из обезьянника вытаскивать! Вечно ты! (И кто-то толкает этого Леху чуть ли не на пол, шутливо тычет ему кулаками под ребра.) Все-все, переставайте вы это дело.
Гриша поворачивается к Илле, ища у нее поддержки, и обнаруживает ее завороженно слушающей приятную и простую речь Вожака общины, в которую запросто влилась. «Дело раскрыто, – хмыкает Гриша про себя, – ей просто нравятся кружки по интересам. Кройка-шитье, революция, бандитизм».
– Поводы всегда у нас хорошие, даже если случается плохое. – Герасим удовлетворенно кивает, поднимает граненый стакан повыше, и все инстинктивно хватаются за свои. Даже Гришина рука дрожит, задевая нетронутую вилку и кремового цвета, чуть треснувшую тарелку. – Мы и рожаем вместе, – он торжественно указывает на беременную девушку, которая тут же смущенно касается своего округлого живота, – и живем бок о бок. Жрем из одной миски, хлыщем воду из одной лужи – ну кто мне ближе, чем Стая? – Он рукой упирается на плечо Хозяйки, сминает ей светлые волосы, а та даже не ойкает. Все тело ее заметно твердеет, и она вся становится надежной опорой. Гриша смекает, что ему тяжело стоять на ногах, и Ильяна рядом тоже вздрагивает. – И умираем мы не по одиночке.
Они переглядываются и не находят в глазах друг друга ответ.
– Сегодня у нас гости, – очень дружелюбно звучит его хрипловатый прокуренный голос. На другом конце стола одобрительные свист и хлопки, и их быстро подхватывают все остальные. – Это, конечно, не друзья – но и не враги. Ну и мы не святые, чтобы с ментами кентоваться, прально?
– Волков! – Гриша сама не ожидает от себя, но вскакивает и злится на него без видимых на то причин. – Что тебе нужно от нас?
– Как что? – Тот хмурится, изучая Гришину злую гримасу. – Мы тут собрались тебя поминать!
– Сима, пожалуйста, сядь уже… – Хозяйка подает свой мелодичный голос, вмешиваясь в яростное собачье хрипение. – И ты, Гриша, тоже не злись. Мы просто хотим поприветствовать тебя.
Она встает наравне с Волковым, однако выглядит опрятнее и благороднее его. Никто не сможет хотя бы предположить, сколько лет этой прекрасной балии, но вся она преисполнена таким спокойствием и мудростью, что способна принять как свое дитя даже самого отъявленного разгильдяя.
– Меня зовут Аполлинария, милая, – продолжает она, мурлыча, – можешь звать меня Поля. Не слушай его, – она строго понижает голос, – иногда старческий маразм берет верх. Ты совсем не кушала и выглядишь очень уставшей. Хотя бы одну котлету – я тебе положу. А потом отвезу домой, и ты хорошенько отоспишься.
Неведомо, что заложено в этой Аполлинарии, но ее забота вынуждает Гришу моментально заткнуться и с закрытым ртом сесть обратно на свое место. Злоба отступает, и место выжигающего чувства занимает любовь. Эту любовь Поля просто вынула из своего сердца и вложила в Гришины руки – не прося ничего взамен. Ничего подобного Гриша еще не испытывала.
– Когда вырасту – хочу стать как она, – завороженно шепчет Ильяна. Конечно, она хотела бы и вести людей за собой – как Герасим. РЁВу нужен лидер, сочетающий в себе лучшие качества обоих. Или лидерша.
Гул за столом прекращается лишь на мгновение – пока звучит голос Аполлинарии. Герасим возвращается к своей речи, завершая ее криком, и легко распознать в этом крике своеобразную традицию. Четыре буквы, сотня жизней.
– Ста! – кричит он.
– Я! – вторят собаки.
– Ста!
– Я!
– Ста!
– Я!
– СТАЯ!
– МЫ!
Стаканы опустошаются и ударяются об стол.
Аполлинария сдерживает свое слово: в отличие от всех остальных, она так и не притронулась к алкоголю. Эта миниатюрная и хрупкая на вид женщина водит несоразмерную и тяжелую машину. «Волга годов шестидесятых», – подсказывает пьяно-неразборчивый Петя.
«Что-то ты увлекся пить», – хочет строго приструнить его Гриша, но потом вспоминает, что ее слова – это только мнение проходящего мимо человека. Петя, даже в нестоящем состоянии, крайне вежлив и обходителен. «Прекратите, Петр, иначе я заберу вас с собой» – так Поля отвечает ему на аккуратные журчащие комплименты. Нет причин беспокоиться о нем, но какую боль он запивает? Какую печаль закусывает? Гриша боится узнавать.
Петя залезает в Волгу первым, а женщины остаются покурить. Все трое как одна облегченно выдыхают, выбравшись наконец из душного шума и гомона столовских посиделок. Тоненькие золотые часы на запястье Аполлинарии показывают начало седьмого. На улице еще темно, но вот-вот займется рассвет.
