Герасима тут ждут, и Стая – ее основной состав – встречает своего Вожака радостно и шумно.
Поварихи-раздатчицы не зря галдят, завидев молодых, здоровых, поджарых мужчин. Все волковские последователи выглядят хорошо – черные куртки (кому-то повезло на старые кожаные), черные кофты с воротниками под горло, оставшиеся у многих с института, сворованные у пограничников берцы и то, что отличает их, контрабандистов, от обычного славгородского народа, – цепи, навешанные на шею, повязанные на запястьях, на поясе вместо ремней, и грохочущие серьги в ушах. Обриты они, почти все, наголо – а с шеи у всех тянутся татуировки, набитые на разный манер.
Ильяна почему-то подталкивает Гришу под локоть, кивая на девушек за накрытым столом. Своего сходства с ними Рыкова не находит, но Ильяна подмигивает так, словно хочет сказать: «Ты бы вписалась туда!» Не про кожаные топы речь и не про явно привезенные из большого мира добротные джинсы, не про кроваво-красные губы некоторых – скорее Илля намекает на их раскованный смех, размашистые жесты и свободу тел. Некоторые их части оголены, потому что в помещении хорошо натоплены печки, и никто к ним не тянется и не обвиняет их в провокации, принимая эту раскованность как должное. От тревожности за их безопасность Гриша вздрагивает.
Среди живых человекоподобных тел туда-сюда снуют собачьи хвосты, и меж разведенных острослышащих ушей то и дело ложится братская рука – тут собака собаке друг и товарищ. Многие из них явно домашние любимцы: на руки присутствующих натянуты тонкие брезентовые поводки, но явно не из желания покорить и привязать к себе, а скорее из беспокойства потерять. Будь у Гриши своя родственная душа, она бы тоже побоялась далеко от себя ее отпускать.
– Эй, ты только глянь. – Ильяна дергает Гришу за руку и указывает на собаку, далеко забившуюся в угол. Она здесь ничья, и даже свои же сородичи обходят ее стороной.
Слепая на один глаз дворовая овчарка пристально смотрит на Гришу, чуть приподняв голову. Не удержавшись, Гриша сразу наклоняется, подзывая к себе – без имени, одним только жестом. Псина аккуратно поднимается и, прихрамывая, не спеша подходит к своей новой знакомой. Ильяна и не заметила, как они подружились – Гриша пару раз ласково улыбнулась, хорошенько общипала чуть плешивую от уличной жизни морду и безбоязненно протянула свое собственное лицо для приветственного облизывания.
– Хорошо тебе тут? Кормят тебя? – Гриша лапает собачьи нетощие бока, удовлетворенно тычась носом в пахнущую заводом холку. «Всегда собаку себе хотела», – вдруг вспоминает Гриша. Почему не завела? Чего ждала?
Собака бесстрашно уходит за Гришей, когда оставаться у входа уже некрасиво. Петя требовательно тащит их троих – Топь помоги! – за собой, потому что устал, проголодался и давно не веселился ночами в приятной компании. В Славгороде ходить некуда – а ему всегда нравились эти бессмысленные сборища.
– Какие они все! Аж дышать нечем! – заговорщицки восхищается Петя, увиливая куда-то направо, сразу на скамью за стол. – И стол ломится…
Голодные и измученные, они, каждый в своей мере, восхищены обилием и разнообразием. И даже от Ильяны, всегда жившей рядом с полным холодильником, не укрывается щедрость Герасима, который кормит не костями, как могла подумать Гриша, а щедрыми кусками и полными мисками. Слюна сама собой собирается под языком, но Рыкова только отворачивается.
Не хочет на это вестись.
– Круто же, правда? – Илля шепчет тайком, чтобы никто не услышал ее странный кошачий восторг. Вроде и не нравятся ей собаки, но эти! Так они сплочены, так они красивы – жаль, что она оставила свой телефон с хорошей камерой у отца. – Никогда таких компаний не видела.
– Петя, ты зря туда сел.
– Да перестань!
Ильяна права. Раньше таких компаний даже не существовало. Таких опасных компаний.
– Ты смотри, сильно тут никому не доверяй. Забыла, как было? – Гриша аккуратно останавливает Иллю за локоть – та уже готова была пристроиться на свободное место за длинным столом.
– А поздно уже, – фыркает Ильяна и мягко тянет несмелую Гришу за собой. – Мы уже тут. Среди них.
– Это как большой семейный стол, – как-то слишком уж мечтательно добавляет Петя. – Вы, наверное, никогда такого не знали… Но в больших семьях… я за таким столом обедал каждый день.
Он говорит это стыдливо: не хочет признаваться, что по собственной вине живет вдали от любящей семьи. Петя никогда не посвящает отдельных тирад причинам своего ухода из общины, но Гриша знает, что он лишь по молодой глупости доверился дуре Мальве и наотмашь перечеркнул себе возможную-великую-маленькую жизнь. Его лицо снова делается – пустым, прозрачным и печальным, но это минутное наваждение слетает с него под громогласное стайное «Здарова!».
