Встреченная Гришей собака легла на пороге и грустным взглядом провожала их. Пришлось сдержаться, чтобы не пообещать обязательно вернуться. Здесь собаке лучше – еда, тепло. А какие условия в этой Гришиной общаге? Все равно скоро опустеет.
Илля заметно устала. Она почти ничего не говорит – похоже наконец осознала, сколько успела натворить сегодня. Стоит еще на своих, но прислоняется к Грише так плотно, что той приходится собрать весь свой остаток сил и вложить его в поддержку легкого тела. Навскидку в Ильяне всего пятьдесят килограммов, но весь груз на ее плечах – дурное прошлое, смутное настоящее – также прилегают к Гришиной руке вместе с ней.
Поля прикуривает от бензиновой зажигалки с гравировкой «Королеве моей жизни». Ильяна отказывается, а Грише нечего уже терять. Последний раз она курила там, перед «Коммунистом», когда впервые нарушила «предсмертные» правила из методички по правильному уходу из жизни. Сейчас курить даже не тянет, но она вдыхает едкий вредный дым из принципа и выдыхает его – словно в лицо ректору, который эти правила, сволочь, и ввел.
Любой ужас за славгородским забором оправдывается словами: «Во имя науки, ради человечества». Эта старая облупившаяся надпись до сих пор медленно отваливается под выцветшим гербом на скрипящих городских воротах.
– Надо же, – тишину предрассветной поры нарушает приятный голос Поли. – Стою рядом с такими девушками!
– Что? – хором отзываются Гриша с Ильяной и даже не переглядываются.
– Ну как же. Вы не представились, но и не нуждаетесь в этом. – Аполлинария плотно сжимает двумя пальцами тлеющую сигарету и метко указывает куда-то в центр груди, в самую суть. – Ты Григория Рыкова – одна из лучших женщин-милицейских за всю историю Славгорода, лучшая выпускница своего курса, лично поймавшая зубами маньяка, который ловил всех котов и кошек подряд, намеренно заражая смертельным вирусом…
– Правда?! – Илля просыпается, отпрянув от своей опоры, и хватает Гришино предплечье, чтобы потрясти. – Это была ТЫ?
– Но давно… – неохотно признается Рыкова, продолжая скромничать на пустом месте. И Поля, и Илля смотрят на нее снисходительно и восхищенно. – Еще с моим напарником, когда он был жив. Я совсем молодая была, там не моя заслуга… Вовремя дали команду…
– Ты стольких балий спасла! – Она укорительно щипает ту же самую руку, которую обнимает теперь, как ребенок, уверившийся в существовании Деда Мороза. Ее глаза блестят, и Гриша слишком долго смотрит в них, читая каждую заслуженную похвалу в ее признательном молчании.
Аполлинария нежно улыбается. Она очень любит говорить о женских достижениях и заслугах – по поводу и без.
– Не говоря уж об Ильяне Зильберман, или, как она любит представляться, – «просто» Ильяне, не акцентирующей внимание на своей знаменитой фамилии. Легенда сопротивления. Тут я склонна попросить автограф в записной книжке – для истории…
Илля возмущенно фыркает, опять недовольная: вечно ее имя, ее тайны и ее особенности бесстыже раскрывают прямо перед Гришиным носом. Рыкова лишь улыбается, отворачивается и прерывается на пару морозных затяжек. Сигарета догорает и рассыпается в руках остатками пепла. Все хорошее рано или поздно кончается.
– Но что насчет тебя, Поля? – Илля терпеливо ждет, пока она ей расскажет сама. Но уже намекает, что разузнает, если что, и ничего не скрыть. – Откуда у этого грязного, неотесанного Волкова такая… спутница?
Аполлинария смеется так громко, что Петя в машине озадаченно приподнимается. Гриша легонько стучит пальцем по стеклу – мол, «спи, пока взрослые разговаривают».
– Извините. – Она костяшками пальцев утирает слезы и шумно выдыхает. Роняет бычок, давит его в замерзшую лужу каблуком. – «Спутницей» меня еще никто не называл. Его шалавой, прицепом, женушкой – это да, запросто… Мы не вместе с ним, девочки, нет. – Она говорит уверенно, и в ее словах нет неразделенной любви. – Он совершенно чужд мне, как мужчина, но я уважаю его дела и стремления. В некотором роде он спас мне жизнь, и я всегда буду на его стороне, даже если он переступит черту.
Гриша прожила последнюю Полину фразу каждой буквой, потому что сегодня вечером Ильяна «переступила черту» не раз. И все же Гриша стоит на ее стороне.
– Значит, Стая тоже…
– Наводит порядок, да. И однажды обязательно наведет. Мое присутствие помогает им не забывать, что не хортами едиными населен Славгород. Нельзя же пускаться из крайности в крайность, правда?
Это объясняет Ильяне ту злость, которую Герасим культивирует по отношению ко всем Зильберманам. Они давно – не хорт, не балия, не нава – и потому так противны всему звериному естеству Волкова, которое он не отвергает, а наоборот выпячивает. Но где здесь истина? Видимо, чтобы понять это, время еще не пришло.
– Садитесь, девочки. – Поля вздрагивает, открывая дверь в натопленный салон. – Когда же эта чертова зима закончится!
