Гелон гудит громче, и я вдруг понимаю, что он поет не один. Дарес тоже присоединился – сначала робко, но с нарастающей уверенностью, и остальные дети тоже начинают петь, следуя его примеру. Не все они так же хорошо чувствуют ритм и быстро вникают в мелодию, как он, так что во многом музыка становится хуже, но голоса мальчиков создают странный эффект – уверен, все его чувствуют, хотя никто об этом не говорит. Будто это голоса детей Медеи, их музыка, будто они вместе с хором умоляют мать пощадить их. Это жутко, даже волосы встают дыбом, а прения продолжаются: хор против Медеи. Но, хотя они в большинстве – пятнадцать против одной, – ее воля одерживает верх, и доводы хора будто съеживаются, а гул детских голосов звучит все громче и громче, и под конец появляется любопытная нота. Присмотревшись, я вижу, что это Страбон – хоть он и самый крошечный из всех, его резкий сип будто поднимается выше остальных, и я думаю: в этом, кажется, правда что-то есть. Мы нормальным театром занимаемся. Мы реально режиссеры. Но вдруг пение обрывается и хор в ужасе разбегается во все стороны.
– Какого хера? – рычит кто-то из-за наших спин.
К нам идет здоровый мужик. Дубинка на плече, безумные глаза. Битон.
– Здравствуй, Битон, – говорю я, натянуто улыбаясь. – Как поживаешь?
Он не отвечает, просто смотрит по сторонам. Оглядывает все, будто сквозь красную пелену: Нума в парике, хор присел на корточки от страха, тачка с едой. Но ярость слегка разбавляется и смешивается с недоумением, когда он видит детей.
– Что происходит? – спрашивает Битон.
Я открываю рот, но Гелон прерывает меня и выступает вперед:
– Не твое дело, Битон. Не заводись.
Битон глядит на Гелона. Было время, когда они неплохо ладили. Сын Битона работал с нами в мастерской, и иногда мы с ним ходили рыбачить.
– Ты что, кормишь этих подонков?
Гелон рассказывает Битону, что они, возможно, все, что осталось от афинского театра. Что мы ставим пьесу, чтобы память о Еврипиде жила, потому что, если дело дойдет до осады, спартанцы, наверное, сожгут Афины.
При упоминании о сожженных Афинах в глазах Битона загорается зверский огонек, но немедленно гаснет, сменившись чем-то другим.
– Ты приносишь этим подонкам еду. Вот это – сын Анхиса. – Он показывает на белокурого мальчика с сыром в руках. – Афиняне убили его отца. А вот тот кроха, Страбон – его брата закололи копьем со спины, когда он уже сдался. Я сам видел. Ты, блядь, приводишь сюда детей, чтобы они кормили тех, кто убил их семьи? Ты что творишь, а?
У Битона всегда была слабость к лозе, и я достаю мех с вином.
– Битон, ты небось от жажды помираешь, – говорю. – Попей, полегчает.
Он выбивает мех у меня из рук и наступает на него, давит башмаками, пока тот не лопается, забрызгивая наши ноги алым. Потом он хватает меня за горло и отрывает от земли.
– Лампон, еще раз предложишь вино – я тебе череп к херам проломлю.
Гелон делает шаг вперед, и Битон меня отпускает. Я падаю в пыль, хватая ртом воздух.
Теперь они приближаются друг к другу, принимают боевые стойки. Гелон высокий, жилистый и сильный, но Битон – огромный хрен, сложенный, как бык. Я знаю мало людей, которые выиграли бы драку с Гелоном, но Битон точно в их числе.
– Хватит! – кричит Дарес.
Он бросается между ними, храбрый сучонок.
Битон опускает взгляд на мальчика. У него на губах брызги слюны, и я не уверен, что он вообще видит Дареса.
– Мой папа и твой сын служили вместе, – говорит Дарес, трогая Битона за руку. – Они дружили.
У Битона трясутся щеки и сжат кулак, и я думаю: сука, он же сейчас ударит пацана, – но он не бьет. Просто медленно отступает.
– Гелон, я так дело не оставлю, понял? В следующий раз тебя даже дети не спасут.
– Как скажешь, Битон. Приходи, как соберешься.
Битон кивает.
– Я тебя найду. Ты думаешь, ты жесткий, но я, блядь, сомневаюсь. Я знаю, ты притворяешься. Я тебя еще ребенком помню – знаешь, какой ты был рохля? Все время ревел и пел себе песенки, как девчонка. Ты – слабак, Гелон, и все узнают, какой ты на самом деле.
Битон дергается, и у него в глазах пустота – черное море во время затмения. Он ни перед чем не остановится. Почва прогнила насквозь, ни одному семени больше не прорасти – он и сам как Медея.
– Увидимся, Гелон.
Он снова закидывает дубинку на плечо и уходит. Не завидую пленнику, который сегодня попадется ему на глаза. Даже Гелону, кажется, не по себе, а кое у кого из ребят глаза на мокром месте. Страбон вцепился в свою лошадку от испуга. Актеры долго не возвращаются, но наконец решаются подойти. Сначала Пахес, потом Нума, и афинянин с серебристыми волосами тоже. Наконец, мало-помалу, к нам подтягивается остаток хора. Правда, их трясет что пиздец – чуть не сбегают в тоннель, когда ворона каркает.
– Вы насчет Битона не переживайте, – говорю. – Ему просто Софокл больше нравится.
