Дети ждут нас на рынке. Они радостно вертятся вокруг, пока мы закупаемся по списку, и в какой-то момент я замечаю, что они взялись таскать наши вещи. У одного мальчика миска, у другого – голова сыра, а у третьего – мех с вином, и они свистят и смеются. Я уже готовлюсь их обругать, но тут Гелон выдает новость: они будут постоянными участниками постановки. Он говорит, настоящему режиссеру нужны помощники, и ребята как раз подойдут. К тому же их школу только что закрыли на ремонт, и так мы не дадим им влипнуть в неприятности. Дарес кивает на каждое слово. Я молчу. Мне кажется, идея так себе, но, когда Гелону что-то придет в голову, его не переубедишь, и ребята теперь – помощники режиссеров, что бы я там ни думал. Прогулка этим утром получается жутковатая. В небе еще висит месяц – изящный клинок, больше и четче слабого солнца. Лето давно ушло. Листья не столько опадают с деревьев, сколько облетают. Все как один красные, и они летят вдоль дорог, как окровавленные звезды под ножом-месяцем. Дети полны задора, болтают, поют, но на подходе к карьеру на них находит тягостное настроение. Только Дареса это не касается. Он будто приклеился к Гелону, задает бесконечные вопросы про все, что связано с театром.
Внезапно тишину пронзает музыка. Прелестная музыка, которая разливается из-за холма, – мы ускоряем шаг. Мы с детьми чуть ли не несемся по холму, но, когда доходим до вершины, музыка прекращается, и ничего не остается, кроме карканья ворон и старика в большой соломенной шляпе, сидящего на камне. Рядом с ним тачка и палевая собака на привязи, виляющая хвостом.
– Это ты играл? – спрашиваю я.
Старик смотрит на меня так, будто не понял вопроса. Гелон достает кошель и дает старичку монет, маленький Страбон принимается гладить собаку, а остальные дети перекладывают еду в тачку, накрывают полотнищем, и мы уходим. Старик с Гелоном ни слова друг другу не сказали, и я начинаю задумываться, не послышалась ли мне музыка. Я спрашиваю Гелона, что это вообще было, но он только бормочет, мол, старик тачку продавал. Мы уже дошли до ямы. Стражник у ворот поднимает бровь, завидев детей с тачкой, но Гелон успокаивает его нервы, дав серебряную монету.
– Теперь мы будем спускаться почти каждый день.
– Ага, ладно, – говорит страж, убирая монету в карман.
– Иногда будет слышно музыку, но ты не беспокойся. Просто часть постановки.
– Ага, э-э… что?
Голос Гелона становится вкрадчивым и понижается до шепота. Он говорит стражнику, что волноваться не о чем. Мы занимаемся важным делом. Стражу, кажется, как-то стремно, но Гелон так и шепчет, говорит, это театр. Мужик, мы спасаем последнюю известную пьесу Еврипида, и ты можешь принять участие. Стражник, кажется, сомневается, но тон Гелона его убеждает, как и новые серебряные монеты и пузатый мех с вином, который вручаю я, – и, когда мы уходим, он желает нам удачи.
Были времена, когда стражники у карьеров неплохо так зарабатывали. Люди хотели спуститься и посмотреть на великих афинян в цепях; но прошли месяцы, и афиняне больше не главная достопримечательность. Посетителей все меньше и меньше, и работа стражника уже не та. По-моему, мы ему переплатили.
Судя по всему, с прошлого раза афинян порядком умерло. Пока мы везем еду, часто приходится объезжать на тачке груды камней. Такие самодельные могилы они ставят, когда кто-то умирает. Вообще-то прямо сейчас похороны идут. Несколько афинян носят камни, кряхтят под тяжестью, хотя те камни не больше кулака. Им приходится нести двумя руками, прижимать к груди, как матерям младенцев. Дети смотрят на них ошарашенно. Дарес, как обычно, говорит первым:
– Это афиняне? – спрашивает он недоверчиво.
Гелон кивает, и дети недоуменно переглядываются. Видно, что они совсем не такого ожидали. Могучие захватчики, губители их отцов, братьев, дядек. Не могут же они быть этими изможденными скелетами, которые обнимаются с камнями?
– Голод, – говорю. – Даже богам надо что-то есть.
Дарес кивает так, будто понимает, и, по-моему, это правда так, но остальные дети так и таращатся. Страбон, кроха, который молился за братика, озадачен больше всех. Он отходит было от нашей труппы, почти как лунатик, вытянув руки вперед, будто хочет проверить, настоящие ли они, но один из товарищей берет его за руку и тянет обратно.
– Здесь надо держаться вместе, – говорит Гелон. – Кто из вас не сможет – тому конец, ясно?
Дарес горячо кивает и поворачивается к друзьям:
– Поняли?
Остальные пятеро кричат, что поняли, и мы идем дальше. Я толкаю тачку, а детишки вышагивают рядом, так что нас того и гляди перепутают с погребальной процессией афинян. Что бы они сделали, если бы знали, что в этой тачке? На вид они слишком слабы, чтобы драться, но всякое может быть; поэтому мы еду и накрыли. Видят они только драное полотнище, и мне кажется странным, что, пока они качают на руках свои погребальные камни, мимо них катятся недели, а то и месяцы жизни, а они не знают. Наверное, некоторые вещи лучше не знать.
