Я начинаю что-то плести о том, что он нужен моей мамке для сада, а то дождь такой, что не растет ничего, но, перехватив взгляд Алекто, я понимаю: если что меня и спасет, так это сказать правду. Слишком уж она умная, так что надо выкладывать как есть, но тогда я и ее поставлю в сложную ситуацию. Узнав мой план, по закону она будет обязана на меня донести. В молодости мамка с Алекто были очень дружны, но теперь-то они не молоды. Может, ее возраст сыграет на руку. Может, Алекто решит, что ей недолго осталось и лучше поступить по совести. Но это так, мысли вслух. Некоторые люди не верят, что они умрут, не осознают до конца, и никакие годы и морщины их не убедят. Мне кажется, Алекто из таких, и с ней на прихоть или порыв рассчитывать не приходится. Я начинаю рассказывать свой план.
– Заткнись.
– А?
Алекто оглядывает двор.
– Заходи.
Я захожу. Всё вокруг в перьях, воздух так и пульсирует от дурманящей вони клея, а на столе лежит огромное крыло, будто срезанное с Пегаса, и работники Алекто вставляют в него перья из лежащей рядом кучи.
– Новый заказ, – говорит Алекто. – “Птицы” Аристофана. Кажется, всех, кто хотел трагедии, ваш спектакль насытил. Всю зиму будет идти фестиваль комедии. Теперь всех потянуло на смех.
Я не знаю, как на это ответить, и бормочу сам не понимаю что. Алекто усаживает меня, достает кувшин, наливает две чаши холодного белого.
– Никогда не обсуждай дела на людях. Очень глупо с твоей стороны.
– Справедливо.
– А теперь говори, что тебе надо. И не ври. Будешь врать – сразу пойму.
И правда поймет. Я выкладываю план, если его можно так назвать, а она слушает, и не только ушами; с Алекто кажется, что она слушает всем своим существом, отмечает движение глаз, положение рук, крохотные паузы, смену тона, будто под кожу влезает, серьезно, но я продолжаю, пока не выкладываю все подчистую, и Алекто качает головой с какой-то жалостью.
– Не получится.
– Должно.
Вздох.
– Думаешь, они смогут вскарабкаться на стену по веревке?
– Нет, их лошади вытянут. Пусть обвяжут себя веревкой, а другой конец привяжем к повозке и…
– Повозка моя? Ну да, что я спрашиваю… И лошади мои?
– Ага.
– Ну, допустим, ты их вытянешь. Как по-твоему, в каком они будут состоянии после того, как ты протащишь их вверх по острым камням? Веревка не лопнет – так они себе все кости переломают.
– Значит, они умрут.
Она смотрит на меня с изумлением:
– И тебя это устраивает?
Да – так я и говорю. Просто если не получится, то смерть будет быстрая, а это лучше, чем медленно умирать от голода. Но если нам как-то удастся все провернуть, они будут жить. Может, еще многие годы – так что риск, по-моему, небольшой.
Алекто улыбается.
– В повозку много не влезет.
– Немного – и то хорошо. Немного – уже, считай, всё.
Она встает, подходит к столу, выдергивает перо из крыла, отпускает, и оно летит на пол.
– Клей плохой вышел. Все нужно переделывать… – Потом, уже мне: – Приходи вечером. Повозка будет ждать.
– Правда? Почему?
Дурацкий вопрос, но я не ожидал, что она в самом деле согласится.
– Потому что уж очень ты хорошо умеешь убеждать. – Она отпивает вина. – Потому что я уже старая и мне скучно. Потому что карьер – скверное место, и, может быть, если несколько человек спасутся – это и правда будет все. – Еще глоток. – Но в основном потому, что ты все равно это сделаешь, а без лошадей ты помрешь и матушку свою расстроишь.
Я тянусь было ее обнять, но она меня отпихивает и говорит, чтобы я проваливал, – им еще крыло доклеивать.
Канат я добываю в порту, и за него дерут втридорога, и он такой тяжелый, что я едва не надрываю спину, и со всеми передышками уходит битый час, чтобы притащить его к Алекто и забросить во двор. Потом я ухожу по-тихому и направляюсь прямо к карьеру. Дорога дается тяжело, и от каждого шага у меня болят рубцы и синяки на ногах, так что теперь я хромаю на обе ноги. Если так и дальше пойдет, придется мне ходить с палочкой, и буду я настоящий старик; пару раз я сажусь прямо на дорогу, пыхчу, жалею себя.
