На перекрестке я останавливаюсь, и, плеснув на землю вина, произношу молитву за Алкея. А потом иду к самому карьеру, но не спускаюсь. Пока. Я хожу по краю обрыва, ищу хорошее место, где сбросить канат. Такое, где стена относительно гладкая, чтобы Пахеса – ну, и тех, кто сбежит с ним, – не разодрало на кусочки по пути наверх. Вскоре становится предельно ясно, что хорошего места нет. Известняк такой пористый, что его весь разъело, и он неровный – то дыры, то острые обломки. И здесь же не только известняк. Из белого камня, как гнилые зубы, торчат вкрапления черновато-желтого, а я как-то летом работал в карьере и помню, какие они твердые – кирке хана, не то что коже. Я обхожу карьер кругом, то и дело ложусь на живот и свешиваюсь вниз, чтобы осмотреть стену – раз, другой, но бесполезно. Просто не представляю, как они выживут. Я верил в то, что сказал Алекто: да, афиняне, может, умрут, но с учетом того, что их ждет, если все останется как есть, риск невелик. Но дело в том, что между “может” и “наверняка” большая разница. Хорош я буду, если приеду сюда посреди ночи, замучаю своего друга насмерть и уеду обратно.
Еще раз обхожу карьер, по-прежнему ничего. А потом я понимаю, что не заметил главного – то, что под самым носом, легко упустить из виду. Забор. Понимаете, мы же афинян в карьер посадили не просто чтоб похвастаться, а потому что их было до хера. Во всей Сицилии, не то что в Сиракузах, не было такой тюрьмы, чтобы они все туда поместились, да и на постройку здания ушло бы целое состояние. А глубокие ямы карьеров – уже готовые тюрьмы со стенами из чистого камня. Стражников нужно всего ничего, и новых сооружений не понадобится. Почти. Ямы все глубокие, как пещеры, кроме маленького участка, не больше пары стадий, на западной стороне этого карьера. Там не прямо обрыв, а склон – не пологий, но отважному пленнику влезть труда не составит. Чтобы такого не было, власти построили забор саженей пять в высоту, темную стену из стволов, с которых сняли кору, обтесали, чтобы получились колья, и вбили в землю. Да, с забором они даже перестарались, он свою работу даже перевыполняет, и в прошлые обходы я смотрел на него только мельком. А теперь, обнаружив, что взбираться на отвесную скалу смерти подобно, я приглядываюсь как следует – не жалею времени, осматриваю каждый кол. Если я все-таки убью Пахеса, то буду знать, что сделал все, чтобы этого не случилось.
Я встаю на колени и приступаю к осмотру, и все, как я боялся. Каждый кол, похоже, врыт в землю на глубину человеческого роста, вообще не шевельнешь. Они стоят плотно, на расстоянии в пару пальцев друг от друга. Афиняне, конечно, похудели от всего, что с ними стряслось, но, сука, не настолько же. И все же я продолжаю осмотр, скорее для очистки совести, чем из оптимизма. Я подхожу к каждому колу по очереди, пихаю плечом, тыкаю, ищу, не дадут ли слабину, – осматриваю, будто плотник товар. Но только время зря трачу, а тут дождь начинается, и еще какой. Мой синий хитон чернеет от дождя, прилипает к коже так, что соски просвечивают. Голова начинает немного кружиться, приходится снова взять перерыв, выпить для поднятия духа пару глотков красного, которое я принес Пахесу. Башмаки насквозь мокрые, потому что твердая почва раскисла, и я увязаю в грязи, как в ковре, а потом еще и поскальзываюсь, приходится вцепиться в забор, чтоб не упасть. Продолжаю осмотр, стуча зубами так, что того и гляди сломаю, и у края забора вдруг случается чудо. Один кол чуть поддается, когда я пихаю его плечом. Дождь размочил землю, твердая почва превратилась в мягкую глину, и дерево чуть сдвигается. Я толкаю его изо всех сил, пока вены не начинают шевелиться под кожей, как голубые черви, и он сдвигается еще – теперь между ним и следующим колом ладонь. Маловато. Снова толкаю, и кажется, черви под кожей вот-вот лопнут. Бесполезно. Дальше ни в какую, больше ладони не получается. Тут лошадь нужна. Лошади. Пара сильных лошадок – и вполне можно раздвинуть колья настолько, чтоб оголодавший человек протиснулся. Шансов так мало, что их почти нет, но все лучше, чем по стене карабкаться. Не получится – так, по крайней мере, я его не убью.
Я достаю горшок с оливками – его я тоже принес Пахесу, – закидываю в рот столько, сколько влезает, а потом разбиваю горшок об кол. Остается груда осколков цвета ржавчины – по ней я потом узнаю это место.
