Я захожу. Народу полно, и воздух горячий и густой, как суп. Приходится потереть глаза, чтобы привыкнуть к тусклому, влажному свету фонарей у стойки; лица блестят от пота и выпивки. Все таращатся на одно. На сцену. Там стоит Лира; ее платье приспущено, и видно смуглое покатое плечо. Она поет о девочке, у которой пропал папка, и как она отправляется на поиски. Девочка обшаривает весь город, каждую таверну, гостиницу, переулок, но о нем ни слуху ни духу. И тут бы любая другая девочка сдалась, но она не как все, и она выходит из главных ворот и попадает в темные трущобы за городскими стенами, все ищет папку, врывается в хижины, затянутые чадом, и спрашивает, не видел ли кто его, описывает всего от густых бровей до оранжевых башмаков с загнутыми носами, но никто не видел. И она продолжает идти, уходит все дальше от города, уже устала, не уверена, как пойдет обратно. Она натыкается на пляж и спускается к воде, смотрит, как солнце садится, опускается за фиолетовое море, и у берега стоит корабль, и старик с добрым серым лицом учтиво объясняет: да, ее отец на корабле, не желает ли она подняться и поздороваться? Она поднимается. А когда спускается, у нее на шее цепь, и все изменилось – запахи другие, одежда на людях, изо рта у всех вылетает какая-то неразбериха, – и человек шепчет ей в ухо, проводя по нему языком: это твой новый дом. Дома у тебя нет.
Лира замолкает, и все ошеломленно молчат, кроме одного мужика у сцены, который топает ногами и бьет в ладоши изо всех сил. Она смотрит по сторонам, будто выходя из оцепенения, говорит “спасибо”, а потом мы встречаемся взглядами, и она прижимает руку ко рту от удивления, а когда опускает, у нее на лице огромная улыбка, и глаза блестят, и я думаю: да, охуеть, все по-настоящему, она не притворяется. Я шепчу: “Я люблю тебя”. Не знаю, разбирает она или нет, только она спускается со сцены и направляется ко мне чуть ли не бегом, протискивается между людьми, и требуется вся моя сила воли, чтобы оторваться, потому что я поклялся богам. Пока не закончу – ничего. Вот моя жертва. Я морщусь, как от боли, отступая от нее и выходя из таверны.
– Лампон!
Это Лира. Взяла и вышла за мной. Я иду дальше, но с каждым шагом меня будто ножом режут, и я уже наполовину развернулся, но останавливаюсь. Я знаю: увижу ее сейчас – нарушу обещание. И прямо-таки пускаюсь бежать, взбивая песок, сотрясая грунтовую дорогу, которая ведет обратно к стенам города – и к Алекто.
Дом черный, ставни закрыты – фонари не горят, другого света тоже нет. Но воздух все же насыщен запахом свежего лошадиного дерьма, а когда я прохожу сквозь калитку, в глубине двора стоит повозка – клячи запряжены, готовы выдвигаться, их дыхание висит паром в темноте. Раб-ливиец сидит на козлах, потирает и дышит на руки.
– Прохладно сегодня, – говорю.
– Если нас остановят, – отвечает он, – ты взял меня в заложники и украл повозку. Ясно?
– Конечно. Я так и собирался сделать.
Я подмигиваю и забираюсь в кузов. Лошади пускаются в галоп, повозка трогается, вихляя. Тут темно, как в жопе, и я закрываю глаза и снова обдумываю план, пытаюсь представить себе каждый шаг, но кровь просто-таки лупит в череп, как в барабан, и кишки извиваются, как змеи. Мне позарез надо выпить.
– Эй, а у тебя вино есть? – кричу я.
Мне немедленно кладут в руки какой-то предмет – на ощупь, кажется, бурдюк, – и я оглядываюсь. Со мной сидит другой человек, и я вскрикиваю от страха.
– Алекто?
– Выпей, – говорит Гелон. – Тебя трясет.
Темнота не дает мне его разглядеть, только различить смутные очертания; я протягиваю руку, ее сжимает с неожиданной силой другая рука, и я морщусь.
– Прости, – говорю. – Я же на самом деле всю эту херню не думаю. Ты же понимаешь?
– Пей, – говорит он.
Я пью, и мы передаем друг другу бурдюк, не говоря ни слова. Понемногу мои глаза привыкают к темноте, и я различаю его лицо – выглядит оно все еще хреново, и усыпано синяками и ссадинами, как пурпурными самоцветами, но глаза – его, спору нет, и только теперь я понимаю, как мне было ужасно одиноко, как я отчаялся, я так и говорю, но он не отвечает – только слушает, отпивает из бурдюка и передает обратно.
Повозка останавливается.
– Приехали.
Мы вылезаем и ступаем в грязь. Дождь ослабел, теперь просто моросит. Небо мрачное. Тучи вгрызаются в месяц, будто в желтую кость, и он истекает водянистым светом, да и звезды не лучше.
– Сейчас опять гроза начнется. Фонарь нужен.
– Слишком рискованно, – говорит Гелон, и он прав, но я едва различаю, что вокруг.
