Я много чего ожидал, но не этого. Если нас поймают патрульные, нам кранты, и не буду же я рисковать своей свободой ради какой-то афинской сволочи. Не буду же?
Я даю ему руку и вытаскиваю. Он стоит на коленях, благодарит сначала меня, потом Гелона. Это правильно. Конечно. Я жизни спасаю. Но я не чувствую, что все сделал правильно. Я чувствую, что мне херово. Я отталкиваю его и иду к забору.
– Лампон?
– Отвали.
Я пытаюсь пролезть в дыру. Я парень тощий, и я сжимаюсь и протискиваюсь, пока древесина не обдирает кожу с моих ребер и живота, будто снимая кожуру с фрукта, и я чувствую тепло и влажность собственной крови, но я не пролезу. Никак. Ребенок едва пролезет. Эти афиняне худее детей.
– Да твою ж мать. Мы же не можем уехать без него.
– Придется, – говорит Гелон. – Что, если стражники придут?
Высовывается другая бледная рука, и я за нее хватаюсь.
– Пахес?
– Э-э… Нет, но Пахес хотел, чтобы вы меня взяли.
Это уж слишком. Я пихаю его обратно в дыру, слышу, как он силится не потерять равновесие.
– Нет, пусть эти сволочи хотя бы попытаются. Я не хочу спасти не пойми кого и бросить его умирать. Не хочу, усек?
– Да как? Они же полумертвые. Они человека не поднимут.
Я развязываю канат, обмотанный вокруг кола. Прошу ливийца отвязать его и от повозки, чтобы был подлиннее. Из щели снова тянется рука; как и в прошлый раз, владелец умоляет его выпустить. Рассказывает про свою семью в Афинах и как они с Пахесом дружили.
– Я отправлю тебя в Афины, – говорю.
Он рассыпается в благодарностях и снова пытается выползти, но я толкаю его обратно и бросаю следом веревку.
– Да, ты его не донесешь, понимаю. Но, если он на полпути, так обвяжи его канатом и возвращайся, а вытянем мы сами.
Теперь афинянин плачет, называет поименно всех богов и каждым клянется, что он человек набожный и что он отец.
– Рад слышать. А теперь возвращайся и ищи Пахеса.
Он исчезает. Пока мы ждем, в щель просовываются еще головы, и все нас умоляют. Всем я говорю одно и то же. Они уйдут с Пахесом или не уйдут вообще. Гелон не рад. Я не вижу его лица, но понимаю по дыханию – он вдыхает коротко, резко, недовольно. Следующий мужик утверждает, что он был в хоре: Антикл, вы же помните, правда? В темноте я различаю только серебристый блеск бороды. Гелон его вылавливает, а я быстренько подхожу, чтобы не дать пройти другим. Мы ждем уже целую вечность. Я дую в авлос на случай, если они заблудились, но все равно ничего. А потом что-то все-таки происходит. Канат, уходящий в зазор, подергивается, и запыхавшийся афинянин говорит, что постарался как мог и вроде узел надежный. Я помогаю ему выбраться, и он падает на землю и начинает ее целовать.
Я тяну, и на конце каната точно что-то есть, и что-то тяжелое.
– Подсоби, а?
Гелон тоже берется за канат, и вместе мы начинаем тащить. Казалось бы, задача несложная, учитывая, как Пахес изголодался, но Гелон весь разбит, да и я не лучше, и нам охренеть как сложно, и времени уходит много, но наконец канат кончается и что-то глухо ударяется о забор. Я подбегаю, сую в щель руки, хватаю кого-то за голову. В темноте лица не разглядеть, и оно все равно в грязи.
– Пахес?
Нет ответа.
– Пахес, это я, Лампон. Это ты?
Так никто и не отвечает. Тело прохладное, но ночь холодная и мокрая, так что все может быть. Я вытаскиваю его наружу со всей осторожностью.
– Это он?
– Без понятия.
Гелон поднимает его и несет к повозке, кладет в кузов. Это просто какой-то мужик. Я уверен. Афинянин, наверное, схватил первый попавшийся труп на холме. Меня мутит. Сквозь забор пролезают еще люди, вываливаются наружу, царапают землю, будто проверяют, настоящая ли она, а потом ползут к повозке. Я им не помогаю, но и не останавливаю. Повозка уже забита, места не осталось, пора уезжать. Я хожу как в тумане, и вижу, что афиняне все пытаются протиснуться в щель – бледные руки вырываются из пустоты.
– Надо ехать, – говорит Гелон. – Сейчас же, ясно?
– Ладно, ладно.
Я подхожу к дыре в заборе. Руки хватают меня за одежду, головы молят.
– Ты Пахес? – спрашиваю я каждого из них.
Они говорят нет. Нет, не он. Один клянется, что да, но он не Пахес, и я пихаю его обратно, а остальным говорю: простите, но повозка полная, надеюсь, вы доберетесь до дома, и они бросаются на меня, но учитывая, какие они слабые, я с легкостью всех отпихиваю и бегу к повозке. Тот, кто должен быть Пахесом, так и не шевелится. Я держу его голову в руках и жду, когда услышу дыхание. Повозка трогается, и афиняне у забора умоляют нас остановиться, воют про жен и детей, но мы не останавливаемся.
Теперь до самых Гиккар не остановимся.
