— Над въездом в элеватор нет лозунга «Добро пожаловать!», — торжественно известил Федосов.
— Транспаранта, — машинально поправил Линяев.
Федосов метнул в Линяева молниеносный колючий взгляд и сказал, теперь уже обращаясь только к художнику:
— Можно и транспаранта… Но лично я рассматриваю «Добро пожаловать» как лозунг. Вот так и нарисуйте, раз вы художник: элеватор, а на нем нет лозунга «Добро пожаловать!». Знаете что? Считайте это моим заданием!
— Я не смогу, — растерялся художник.
— Видите, стоило поднять вопрос о настоящей сатире, вы в кусты, — усмехнулся Федосов.
— Не в этом дело, — вмешался Линяев. — Нельзя нарисовать то, чего нет.
— Можно! Можно добиться всего, если ты настоящий гражданин! — назидательно сказал Федосов художнику, по-прежнему игнорируя Линяева, и вышел.
«Он тебе этого не простит. Видишь, у тебя и тут все, как у людей», — сказал Линяев себе с грустной усмешкой…
— И на чем же ты с ним столкнулся? — жадно спросил Мыловаров, даже забыл про бутерброд, отодвинул в сторону.
— Семейная история. Милые ругаются, только тешатся, — отмахнулся Линяев. — А вот почему ты здесь застрял? Мог бы отобедать дома.
— Спасибо, напомнил, — благодарно пробормотал Мыловаров, схватил бутерброд и зажевал с новым энтузиазмом. — Люблю… икорочку… Вот… эту… красную. Поди достань-ка ее в городе. Я, можно сказать, из-за нее и летел самолетом. Жизнью рисковал!
— Ради икры? А брошенные дети?
— А как же! И брошенные дети. Напишем фельетон.
От трамвайной остановки до студии пролегла «долина самоанализа» — пустырь, усаженный юными деревцами. Зимой по «долине» вольготно носятся ветры. Дождь, смешанный с хлопьями снега, тут поливает свои жертвы всласть. Летом «долина» является подобием сковородки, на которой жарятся энтузиасты телевидения.
Путь через нее долог и однообразен — глазеть не на что. Поэтому путник невольно целиком погружается в самосозерцание. Он начинает перебирать свою жизнь от рождения до последней летучки. На территорию студии он вступает обновленный. Очищенный силами природы и самокритикой. На профсоюзном собрании Линяев предложил гонять нерадивых сотрудников из конца в конец «долины» до их полного очищения. Для этого на одном краю должен стоять председатель месткома с хворостиной. На противоположном — директор. Предложение отклонили. Директор и председатель сослались на перегруженность общественными поручениями.
Сам Линяев лучшие свои передачи обдумывал в «долине». На этот раз он обдумал полумесячный план редакции. Оставалось прикинуть кое-что на календаре. У проходной Линяев оглянулся: по «долине» растянулась вереница его коллег.
День начался прогоном спектакля. Линяев и режиссер Чернин обязаны были просмотреть спектакль театра, только что приехавшего в город на гастроли.
В герметически закупоренной студии жарко. Линяев снял пиджак и повесил его на спинку стула.
Артисты показали два действия. На третьем начали щуриться. Слепящие лучи били со всех стен студии. Жарили с потолка. Это осветители затеяли свою репетицию.
Линяев повернулся к заведующему осветительным цехом.
— Ваше сиятельство, убавьте свет.
Ему давно было не по себе в раскаленной студии.
Кровь гулко пульсировала в висках. Температура тоже помогала врагу. Именно поэтому он решил вытерпеть и отсидеть прогон спектакля до финала.
Эту фразу он сказал только теперь, когда сдали актеры.
После спектакля режиссеры заспорили. Началось с того, что Чернин скептически отозвался о декорациях. По его мнению, лучше самой природы не придумаешь. Недаром он ушел из театра в телевидение. В телевидении больше снимают на натуре. Театральный режиссер взорвался.
— Природа, — высокомерно провозгласил он, — сущее дерьмо по сравнению с декорациями. С декорациями делай, что душа пожелает. Мажь их, режь, двигай. Захотел лес перевернуть вверх ногами — перевернул.
Чернин упер руки в бока и повторил свое.
Линяеву жгло затылок, но он терпеливо переводил глаза с одного на другого. Ждал. Ему нужно было поделиться кое-какими соображениями насчет спектакля. Наконец, ловко используя паузы, он высказался и поднялся в редакцию. Там никого не было.
Он сел на подоконник под открытой форточкой. Ему не хватало кислорода. Он был в накалившейся студии почти три часа и теперь расплачивался за это. «Оно» не упускало удобные случаи, только подвернись.
Летом он собьет спесь, Летом на улице температура поднимается до сорока, Можно представить, что творится в студии. Под операторами, которые возят телевизионные камеры, лужи пота.
Вот тогда Линяев и насидится в студии. Три часа подряд — не меньше. Он напишет такую передачу, что все ахнут. А впрочем, зачем откладывать до лета? Он сейчас собьет спесь. Что еще делают здоровые люди? Ругаются! Он будет ругаться сию же минуту. В это время просунул в дверь свою вихрастую голову помощник режиссера Алик Березовский. Алик до сих пор не выполнил задания Линяева. Какой он умничка, этот юноша, что подвернулся так вовремя.
— Заходи, голубчик, заходи, милый юноша, — медово пригласил Линяев. — Заходи, радость моя! Не стесняйся.
