Березовский нехотя вошел. Угрюмо посмотрел на люстру. Он знал — сладенький тон Линяева не сулит добра.
— Расскажи дяде редактору, как подобрал чеховскую пленку. Порадуй его задубевшее сердце.
— Не подобрал я пленку. Не успел, — буркнул Алик.
Глаза Линяева затуманились.
— Мальчик, телевидение еще переживает свою палеозойскую эру, и мы с тобой соответственно примитивные ящеры. Но при всем том телевидение уже искусство. А любое искусство дается только тем, кто горит. Гореть нужно, Алик.
— Я не птица Феникс, — огрызнулся Алик. — Если сгорю — это уже конец. И вы полегче. Посмотрите на себя.
Приятный сюрприз! Обычно Алик не огрызается. Молчит, когда ругают. Линяеву везло.
— Сами-то поздно сдали сценарий викторины. А я потом всю ночь куковал в фильмотеке. Где же ваше пламя, товарищ редактор? Где пепел? Сидите за столом, ждете вдохновения? Когда осенит? Не ждать надо, а дело делать.
Сценарий он задержал по другой причине. В тот день его свалил сильный жар. Соседи, дабы не сбежал, заперли двери на ключ. Вот почему постановщики получили сценарий с опозданием. Но это к делу не относится. Они спорят, как два здоровых, полноценных человека. Он сам так решил, и значит, Алик прав. Из обвинителя он превратился в обвиняемого. Что ж, сам затеял этот разговор. Линяев сконфуженно кашлянул.
Не болезнь заставила кашлянуть. Он кашлянул сам, потому что Алик ловко отщелкал его по носу. И это хорошо.
Алик в сердцах хлопнул дверью и ушел.
Наедине с собой Линяев не мог оставаться долго. Когда он с врагом один на один, ему трудно вести единоборство. Подобно аккумулятору, ему необходимо периодически пополнять заряд энергии. Источник энергии — люди. Товарищи.
Он встал, приоткрыл дверь и вернулся на место. Редакция наполнилась густым неистовым шумом. После ярмарок самое шумное место на земном шаре, несомненно, телевизионные студии.
«Гуси, гуси! Га, га, га!» — вопят детские голоса. Это из студии. Идет трактовая репетиция.
— Ложкин, Ложкин! Долго ты еще будешь водить нас за нос? Сдавай передачу! — звенит металлический голос. Редактор выпуска гоняется по селектору за неуловимым редактором музыкальных передач.
Из-под пола бодренький тенорок тараторит:
— Ну, а теперь, Ваня, расскажи, почему у тебя молока больше, чем у девушек.
Взрыв смеха. Хохочут звукооператоры, они чистят запись репортажа с молочной фермы.
— Ладно вам, — говорит хозяин тенорка. — У вас, что ли, не бывает?
Внизу стихает. Очевидно, репортер напомнил звукооператорам, как они на немую кинопленку с молодым каменщиком нечаянно наложили запись пенсионера. И молодой каменщик на экране сказал: «Мне семьдесят пять лет. Моей старухе семьдесят».
Паузы в общем гвалте заполняет неуловимый Ложкин. Он кричит где-то рядом с сектором выпуска:
— С ума спятил?! Посылать Линяева в этакую дыру! Я сам поеду в Кочетовку!
«Дудки, — с удовольствием думает Линяев, — все-таки в Кочетовку поеду я!» И его в который раз удивляет: каким образом вмещается в такой невеликий сосуд, как тело коротышки-толстячка Ложкина, столько крика? Разве что живот вместо сала начинен криком? Если это так, то все объяснимо. Живот у Ложкина составляет три четверти туловища.
Из дальнего конца по всему этому содому шарахнули сочной пулеметной очередью. Там просматривают фильм для вечерней программы.
Линяев работает на студии со дня ее основания. Сидя за своим столом, он знает по звукам, что происходит в других редакциях. Звякнул внутренний телефон. Звонила машинистка Майя. Она перепечатала его сценарий и минут через пять занесет в редакцию.
— Я зайду сам.
Он спустился в машинное бюро. Здесь четыре девушки добросовестно перемалывают на машинках все, что написал он и его товарищи. Майя сидела у окна. Возле нее успел обосноваться редактор сельскохозяйственных передач со своими черновиками.
Майя подняла голову и улыбнулась Линяеву, показав при этом две милые ямочки. Недаром на студии ее зовут Обаяшечкой.
— Обаяшечка, — сказал Линяев, — замуж пора.
— В Ленинграде открыли специальный дворец для свадеб, — заметил сельскохозяйственный коллега. — Сегодня передали по радио.
— А я узнала еще вчера об этом! — победно заявила Обаяшечка. — И уже рассказала всем.
— Ну вот, а бедное человечество старалось. Изобретало радио, телеграф и тому подобное. А зачем, спрашивается? — сказал Линяев. — На город достаточно по одной Обаяшечке, и связь между областями обеспечена, Они разнесут точно в срок, даже чуточку раньше.
Сельскохозяйственный редактор кивнул в подтверждение.
Майя обиделась.
— У вас обо мне всегда гадкие мысли.
— Гадкие? — изумился Линяев. — Девушки, кто видел северное сияние?
— Никто не видел, но представление имеем, — ответила за всех старшая машинистка. — Потрясающая картина!
— Вот так точно выглядят мои мысли о Майе! — торжественно закончил Линяев.
На Майином лице сквозь тучи засияло солнце. Она опять улыбнулась.
— На вас сердиться боязно. Того и гляди останешься в дурочках.
Линяев забрал сценарий и вернулся к себе. В редакции сидел гость. Линяев прислонился к дверному косяку.
