— Давай выясняй… Пока садись. А ты, Игорь, говори.
— Хм… — встав, Дорожкин загадочно улыбнулся. — Выяснил, что это за ухажер у Щекаловой. Все тот же Николай Кныш! Да-да — подросток! Мало того, это он новенькую десятку Таньке дал! А в ЛДОКе зарплату такими не выдавали.
— Подросток? Так ее тогда за совращение несовершеннолетних… Ну, Танька! На ребенка польстилась… — Начальник вновь покачал головой и искоса глянул на прокурорских. — Товарищи, у вас вопросы есть?
— Зададим по ходу дела, — кивнул Алтуфьев.
— Что ж… тогда не задерживаю. Удачи нам всем!
Только вышли в коридор, как Владимир Андреевич сразу же завлек почти всех в «свой» кабинет, любезно уступленный Ревякиным. Завлек, уселся за стол и хитро прищурился:
— Игнат, у вас ватман найдется?
— В дежурке должен быть… Ну да, недавно стенгазету выпускали! Сейчас… я им звякну, принесут…
Дождавшись ватмана, Алтуфьев взял в руки карандаш:
— А теперь порисуем! Вот — Южная… Вот — Школьная… Вот — стадион, клуб, скамейки… лес… Это все рядом… Я, конечно, не Шишкин, но… понятно, да?
— Угу…
Милиционеры дружно столпились вокруг стола, с любопытством наблюдая за художественными манипуляциями следователя.
— Цветные карандаши есть?
— В столе — химический, — хмыкнув, отозвался Игнат.
Карандаш оказался вполне подходящий — двойной: синий и ядовито-розовый.
— Синим — пишем-рисуем по ограблению… Розовым — по убитой. Итак… вот у нас синим — пистолет… блиндаж… Воронков… и вот дом его… и — Мымарев с Кнышом. Возможно, и жженая расческа — тоже Кныш… Пока под вопросом.
— Так что же, похоже, это Кныш подбросил Воронову улики? — недоверчиво нахмурился Мезенцев. — Но он же подросток! Шестнадцати еще нет.
— Зато со Щекалихой хороводится вовсю. Не хуже взрослого!
— Я же сказал — пока под вопросом! Рисуем дальше… Пока синим… Вот — дом Саши Котова, где он прятал пистолет… А вот, рядом, — Семушкиной… То есть опять тот же Кныш! Вполне мог подсмотреть… Тем более что о пистолете он знал… Ладно! Переходим к розовому! Клуб… Карасев… Скамейка — кофточка — Щекалиха… И снова — Кныш! Да, скорее всего, подросток и не при делах… Однако не слишком ли его много? И — по обоим делам. Во всех списках он — и по шлему с очками, и по пистолету, и проколотую шину он от мотоцикла вулканизировал… Кстати, у того же Воронкова! Ну и что, что мотоцикл голубой… Перекрасить недолго… И вот еще… Соседей Семушкиной надо бы опросить — вдруг видели в предполагаемое время, как Кныш возвращался домой? Ну, сразу после убийства Ирины… Вряд ли, конечно, но чем черт не шутит? Уж слишком часто мелькает этот Кныш… Вообще, что мы о нем знаем?
— Честно говоря, мало чего, — пожал плечами Дорожкин. — Парень работящий, спокойный. В поле зрения милиции не попадал… Вот разве что сейчас только. Кстати, комната у него какая-то странная…
— В смысле? — вскинул глаза Алтуфьев.
— Ну ни одной личной фотки… На стене — артистки из журналов, и все. Даже школьного альбома нет. Тетка говорит — не привез.
— Так не до того было, понять можно, — негромко протянул Макс. — Да и кого ему на стенку-то вешать? Таньку Щекалиху?
— Пионервожатую… ту, которую убили…
— Максим, ты говорил, что сторож видела, как кто-то в лес убежал? — Алтуфьев вновь оторвался от схемы. — Если это убийца, он мог и кофточку подбросить… Ну, заметил Карасева… и знал, что тот соблазнится, возьмет. Значит, это местный. Слышишь, Сергей? Местный, а не ревнивый Отелло-Семенов.
— А если бы Карась не соблазнился? — покачал головой Дорожкин. — Не взял бы кофточку и часы?
— Значит, не сработал бы ложный след. Преступники ведь далеко не гении и не могут все предусмотреть. Получится перевести стрелки — хорошо, ну а не выйдет, так не выйдет. Тут уж как повезет.
Владимир Андреевич выразил свою мысль совершенно спокойно и взвешенно… И так же спокойно попросил всех собрать сведения о Николае Кныше.
— Сереж, ты же сыктывкарских товарищей знаешь… Позвони, спроси. Пусть свяжутся со школой, с соседями… Хорошо?
— Хорошо, Владимир Андреевич. Сделаем.
— И, кроме тех, кто видел «расчесочника», не худо бы и вашу Татьяну Щекалиху покрутить… Можно даже жестко.
Вчера так лодки и не заклеили, просто не смогли высушить — весь вечер лил дождь. Барабанили, стекали по тенту тяжелые капли, палатки давно промокли насквозь, спать в них было неудобно, сыро — и ближе к ночи все перебрались к костерку, под тент. Тем более был конкурс веселых историй, а потом пели песни, правда, не танцевали — не осталось сил. Девчонки еще хотели поговорить с Николаем… серьезно так поговорить, по-взрослому, по-комсомольски… но вечером было как-то не до того, а утром… утром Кныш ушел на рыбалку…
— В самую ранищу ушел, — пояснил заспанный Костя. — Пешком, не на лодке. Меня даже не позвал… Хотя я в его шалашик заглядывал — собирались же за рыбой! А он сказал, что ему одному посидеть надо, о жизни подумать… И еще сказал, что перед девчонками сильно виноват. Обидел кого-то и не знает, как теперь быть.
— Обидел, чего уж… — Женечка глянула на небо, и на лице ее вдруг заиграла улыбка.
