На какое-то время в комнате воцарилась полная тишина, а потом Лешка Прохоров делано-равнодушным тоном спросил:
– Много ли хлеба у нее было, Иван Саныч?
Сержант в свою очередь изобразил, что припоминает, хотя прекрасно помнил два плотненьких, почти целиком заставленных лотка. Так и сказал:
– Да лотка два, – и с тайным злорадством увидел, как раздулись и дернулись Лешкины ноздри, как быстро и вроде бы незаметно стрельнул он в сторону трех дэпэровских.
«Так, пора уходить», – понял Остапчук и распрощался. Он уже подходил к лестнице, прикидывая, не заглянуть ли к Асеевой, предупредить на предмет возможной темной, как уже на лестнице услышал чей-то топот по коридору. Специально задержавшись на клетке, он увидел мальчишку. Как раз тогда, когда он, сержант, вошел к ребятам в комнату, этот мальчишка сразу попросился в туалет. Он, надо полагать, отсиживался там, дожидаясь, пока Остапчук выйдет, а теперь делал вид, что просто идет по коридору. Иван Саныч убедился в том, что его видят, молча поманил парнишку пальцем и пошел вниз по лестнице.
Мальчишка нагнал его на следующем пролете – со стороны можно было посчитать, что воспитанник по чистой случайности встретился с гостем.
– Ты кто такой? – спросил сержант.
– Антон Березин, – ответил паренек и быстро забормотал:
– Вы их не слушайте. Юра не воровал хлеб, он застал этих троих, дефективных, когда они ночью хлеб в столовке тырили.
– Кого застал?
– Да этих, Титова, Александрова и Давыдова.
– Понял. Дальше.
– Они его в столовке специально заперли, чтобы на него подумали. А он ни слова никому про них не сказал, даже когда ему темную устроили и когда потом к директору привели. Только когда Прохоров его прилюдно крысой обозвал – тогда только…
Тут что-то грохнуло в коридоре, и мальчишка, испугавшись, бросился бежать, но Остапчук остановил его:
– Это в дальнем конце, не боись. Ты мне скажи: чего это Юрку понесло ночью в столовку.
– Он ходил как во сне.
– В смысле – лунатик?
Антон потряс головой:
– Нет-нет! – Он не спал, а все равно ходил, как будто спал с открытыми глазами. И иногда сидел вот так, – изобразил паренек какую-то полудохлую курицу с остекленевшими глазами, – весь белый, как будто никого не видит и не слышит. Или сам с собой начинает говорить, будто отвечает кому-то.
– У него что, голоса в голове были?
– Я не знаю, – покачал головой Антон и хотел еще что-то сказать, но тут кто-то вышел на лестницу, потопал вниз, и мальчишка пулей поскакал наверх.
А Остапчук отправился в отделение, удивляясь и размышляя по дороге…
Вернувшись в отделение, Иван Саныч сразу пошел на доклад. Выслушав сержанта, Сорокин походил из угла в угол, также удивляясь, и сказал:
– Я тоже что-то недопонимаю. Мальчик в целом неплохой, только вор, психопат, лунатик и убийца.
– Который к тому же к честной жизни стремился изо всех сил… – добавил Иван Саныч, а Сорокин завершил его мысль:
– …а женщину зарезал не со зла и деньги стащил в самый последний раз, чтобы потом жить безгрешно до самой смерти. Классический сюжет…
– Может, он и в самом деле, как предположил Белов, таблетки какие-то глотал? Только что же это за таблетки такие, которые все человеческое выключают?
– Ну, знаешь ли, есть такое, – почесав в затылке, произнес Сорокин. – Сам не видел, а вот от других, заслуживающих веры людей, слышал: да, есть такие медикаменты, которые сначала дают и силу, и выносливость, только потом люди перестают быть похожими на людей. А как пройдет действие, то или в петлю, или каяться, на коленках ползать: судите, не ведал, что творил…
– Да откуда пацану такие таблетки достать? Они же, наверное, в аптеке не продаются.
– Не продаются.
– Врача у них там, в их детском курятнике, нет, что ли?
– И свой есть, и в любой момент они к Маргарите могут обратиться, анализы сдать или еще что.
Остапчук задумался, потом снова заговорил:
– Мальчишка этот, Антон, сказал, что Марков болел. И ты говоришь, что свой врач в дэпээр есть. И как при всем том больной на голову мальчишка оказывается в обычном ремесленном училище, без присмотра?
– Если психический и не буйный, то не каждый специалист выявит, – заметил Сорокин. – Не станешь же каждого лунатика на Канатчикову дачу тащить.
– Да уж, лучше не надо, – съязвил Иван Саныч, – пусть лучше среди нормальных поживет, может, пронесет и не зарежет никого…
– О ненормальном поведении сообщил один лишь Березин, а он лицо обиженное и заинтересованное, – напомнил Николай Николаевич, – или просто ошибся. В медкарту бы глянуть, да ее изъяли…
– А вот и нет, – ухмыльнулся Остапчук, выкладывая бумаги, и спросил: – Разберешь? Я сам в их каракулях не особо силен.
Сорокин, перелистнув несколько страниц, присвистнул:
– Это или к тому, кто написал, или в больничку на поклон идти.
– Так, может, Катька умеет? – Иван Саныч выглянул в коридор и позвал:
– Сергеевна! Поди сюда, коль жива.
Появившись, Введенская съязвила:
– Не дождетесь. Что за намеки, товарищ Иван Саныч?
– Шутит он, с расстройства, – пояснил капитан. – А вопрос такого рода: клинопись разбираешь?
Перекинув несколько листков, Катерина скривилась:
